Чтение онлайн

Многие черти поступали в услужение к порядочным людям и даже в монастыри. Конечно, услуги их были не всегда бескорыстны и могли быть очень опасны для хозяев. В VI веке св. Эрвей поймал и уличил двух таких чертей: один служил лакеем в доме графа Элено, а другой работником в монастыре святого аббата Majano. Оба сознались, что имели злые намерения. Вальтер де Куанси описывает черта, поступившего в услужение к одному богачу: он не только пытался совратить господина своего с пути истинного, но и покушался на жизнь его. Но нет правила без исключения и некоторые черти, в услужении, вели себя на славу. Один черт, определившись лакеем к рыцарю, долго служил ему с величайшей верностью и преданностью; однажды даже спас господина и супругу его от верной смерти. Раскрыв, кто был слуга, рыцарь не посмел держать его более. «Сколько я тебе должен?» Честный черт спросил небольшую сумму и, получив, возвратил ее рыцарю, с просьбой купить на эти деньги колокол для одной бедной церкви. Это — рассказ Цезария.

По свидетельству Тритемия, другой черт долго служил у епископа Хильдесгеймского. В одном старом итальянском житии мы находим черта монастырским служкой; он работал с величайшим усердием и аккуратностью, отвечая трудом своим за десятерых слуг. «Поэтому, в одно мгновение он накрыл на стол и убирал со стола, подметал трапезную, мыл посуду и, в таком же роде, исполнял многие другие услуги, больше того: при первом благовесте к заутрени он брал палку и стучал в двери келий, торопя заспавшихся иноков идти в церковь на молитву». О таком же черте — служке в францисканском монастыре г. Шверина рассказывает немецкий летописец Бернард Хедерих (XVI в.). Уходя из монастыря, черт, в награду за честную службу, попросил только то, что раньше выговорил: пеструю одежду с бубенчиками.

Добрые черти умеют быть полезными и на другой манер. Благодаря пари одного из них с архангелом михаилом, кто выстроит церковь красивее, возник в Нормандии храм на Mont st. michel. Другой был настолько великодушен, что научил св. Бернарда семи стихам из псалмов, повторяя которые ежедневно, человек обеспечивает себе рай. Третий, даже без всякой о том просьбы, перенес душу больного рыцаря в Рим и Иерусалим, и тем вернул ему здоровье. Все это, конечно, были черти высших степеней, черти — нобили, одаренные могуществом, соответственным их рангу. Добрые черти из адской мелочи по-мелочному и добры. По Цезарию, один черт сторожил виноградник за одну корзину винограда. Известный историк запорожской старины Д. Эварницкий сообщает такую легенду: «Жил когда-то между запорожцами один кузнец, да не такой кузнец, какие теперь повелись, — пьянюги да мошенники, — а кузнец настоящий, честный, трезвый человек, еще старинного завета. И ковал он коней чуть ли не на всю Сечь. Чуть свет, а он уже и в кузнице, уже и „гукает“ молотом. Только сколько он ни делал, сколько ни годил себе и казаками, а все бедняком был: ни на нем, ни под ним. В кузнице его всегда висело две картины: на одной срисован был господь иисус христос, а на другой намалеван чертяка с рогами; первая картина прибита была на стене, что прямо против дверей, а вторая на стене, что над дверьми. Так вот бывало, войдет кузнец в кузницу, то сейчас же станет лицом к иконе и помолится богу, а потом обернется назад и плюнет черту, да и плюнет как раз в самую рожу. Вот так он и делал каждый день: богу помолится, а черту плюнет. Однажды, вот, приходит к этому кузнецу парняга, здоровый, красовитый, с такими черными усами, что они так и „вылискуются“ у него; а на вид несколько смугловатый. Кузнец пожаловался гостю на плохие заработки, а тот предложил ему бросить кузницу и заняться новым ремеслом: старых людей переделывать на молодых. — „Неужели можешь?“ „Могу!“ — „Научи меня, спасибо тебе!“ — „Э, не хотелось бы мне, но жаль уж очень тебя. Так вот же что: пойдем вместе по свету, посмотришь ты, как я дело делаю, то и себе научишься“. — „Пойдем“. Вот и пошли они. Идут — идут; приходят в одну слободу и сейчас же спрашивают: „А что это панская слобода?“ — „Панская“. — „А есть тут пан?“ — „Есть!“ — „А что он старый или молодой?“ — „Да лет с девяносто будет“. „Ну, вот это и наш; идем к нему“. Сторговались с паном помолодить его за тысячу рублей. Тогда тот молодой парняга взял долбню, „ошелешил“ пана по лбу, изрезал его на куски, покидал те куски в бочку, налил туда воды, насыпал золы, взял весилку да и давай все это мешать весилкой. Мешал — мешал, а потом плюнул — дунул, да как крикнет: „Стань предо мной, как лист перед травой!“ Тут по этому слову из бочки выскочил такой молодец, что аж любо на него посмотреть, молоденький — молоденький, как будто ему лет семнадцать. Получил парняга тот деньги, часть дал кузнецу, а часть зарыл зачем — то в курган. Так переделали они в молодых ещее несколько панов и паней. Вот кузнец видит, что наука того парня не особенно мудра, и говорит сам себе: „Э, кат тебя бери! Я и сам теперь могу то же самое сделать!“ Легли спать. Вот только что наш парняга заснул, а кузнец поднялся да и ушел. Нашел старого пана, охочего помолодеть, и принялся мастерить, как научился: взял долбню, убил ею пана, изрезал его на кусочки, побросал те кусочки в бочку, налил туда воды, насыпал золы, взял весилку и давай мешать. Мешал — мешал, мешал — мешал, а потом как свистнет, как крикнет: „Стань передо мной, как лист перед травой!“ А оно ничего и не выходит. Он вновь мешать; мешал — мешал, мешал — мешал, — пот беднягу прошиб, и снова крикнет: „Стань передо мной, как лист перед травой!“ и снова ничего не выходит. Он и в третий раз, и в третий раз не выходит. Что тут делать? А дети убитого пана пристают, чтобы кузнец воротил им отца, а не воротит, то в Сибирь зададут. „Погодите, — говорит кузнец, — стар он черезчур: не вкипел!“ Да снова мешать. Вот уже и ночь обняла его; устал бедный кузнец, сел и задумался. Коли кто-то торк его за руку. Оглянулся кузнец, а это парняга тот с блескучими глазами и черными усиками. „Чего это ты, дядько, так зажурился?“ „Э, голубчик мой сивый, выручь из беды! До веку не забуду!“ Задумался парняга, а кузнец все просит. „Hy, вот что: я тебе помогу, только дай мне один зарок“. — „Какой твоей душе угодно, такой и дам; что же именно тебе нужно?“ — „Да й и дам; что же именно тебе нужно?“ — „Да что? Не будешь ты плевать вот на ту картину, которая висит у тебя в кузнице над дверьми?“ — „Да это та, что черт на ней намалеван?“ — „Та самая!..“ Понял тогда кузнец, что у него за товарищ и какая его наука… Ну, что же было делать? „Не буду, до веку не буду!“ С тех пор перестал кузнец плевать черту в рожу, с тех пор же люди и пословицу сложили: бога не забывай, да и черта не обижай». Это сделалось между запорожцами, а от них уже и кнам перешло…

Еще страннее просто доброго черта черт, который верует, молится, исполняет религиозные обряды. В Житии св. Иоанна Гвальберта повествуется о черте, который, войдя в тело одной старушки, пел гимны, псалмы, «кирие элейсон» и пр. В лубочной о Фаусте, «последний ведет с Мефистофелем длинный богословский разговор. Демон весьма обстоятельно и правдиво рассуждает о красоте, в которую облечен был на небе его повелитель Люцифер и которой лишился он, за гордость свою, в падении мятежных ангелов: об искушениях людей дьяволами; об аде и его ужасных муках.

ФАУСТ. Если бы ты был не дьявол, но человек, что бы ты сделал, чтобы угодить богу и быть любимым людьми?

МЕФИСТОФЕЛЬ, усмехаясь. Если бы я был человеком, тебе подобным, я преклонился бы пред богом и молился бы ему до последнего моего издыхания, и делал бы все, что от меня зависит, чтобы не оскорбить его и не вызвать его негодование. Соблюдал бы его учение и закон. Призывал бы, восхвалял бы, чтил бы только его и, чрез то, заслужил бы, после смерти, вечное блаженство.

Есть чудесный малороссийский рассказ о чертяке, который влюбившись в молоденькую девушку, попавшую в ведьмы не по собственной охоте, а по наследственности от матери, не только помогает этой бедняжке разведмиться, но и продает себя в жертву за нее мстительным своим, товарищам… Таким образом, народному черту оказывается доступной даже высшая ступень христианской любви и готовность положить душу свою на други своя. Мало того, бывают черти, которые добрыми своими качествами значительно превосходят людей и зрелище человеческой подлости и жестокости приводит их в искреннейшее негодование и ужас. Так в народной английской сказке, рассказанной Диккенсом, Сатана вышел из себя от грубости, тупости и нелюдимости безжалостного могильщика Грубба. Чрезвычайно любопытна в этом отношении фламандская легенда о „Притворщике Матвее“, злодее — монахе, удивившем ад безграничной подлостью своего лицемерия. Есть литовская сказка о бесе, который никак ни мог поссорить крепко любящих друг друга супругов. Старая баба взялась устроить ему это за пару башмаков и разожгла, между мужем и женой ненависть и подозрения в один день. „Черт все это видел и глазам, не верил; после взял он длинный шест, нацепил на один конец обещанные лапти и пару башмаков и подал их старухе издали: „Я ни за что не пойду к тебе ближе, — сказал нечистый: — не то, пожалуй, ты и меня обморочишь; ведь ты куда хитрее и лукавее меня“. Отдал ей башмаки и лапти, бросил шест и быстро исчез, словно выстрел из ружья. Рассказ этот известен и между нашим простонародьем (Афанасьев). Бесчисленные рассказы о чертях, страдающих от злых жен, которые то выживают их злобой своей из ада на землю, то заставляют бежать с земли в ад.

Но самый добропорядочный, милый и любезный из чертей, когда-либо вылезавший из ада на свет, конечно, Астарот в поэме Луинджи Пульчи (1432–1484) „Morgante Maggiore“. Добрый маг Маладжиджи. предчувствует предательство изменника Ганелона и гибель, грозящую Роланду и другим паладинам в Ронсевале. Тогда, он вызывает Астарота, чтобы узнать, где находится Ринальдо и Ричиардетто. Астарот рассказывает длинную историю их похождений в Азии и Африке. Затем, в обмене беседы, у него срывается с языка обмолвка, будто бог — сын, не знает всего того, что ведомо богу — отцу. Маладжиджи озадачен и спрашивает почему? Тогда дьявол произносит новую, длинную-предлинную речь, в которой очень учено и вполне ортодоксально рассуждает о троице, о сотворении мира, о падении ангелов. Маладжиджи замечает, что кара падших ангелов не очень — то согласуется с нескончаемой благостью божьей. Это возражение приводит демона в бешенное негодование: неправда! бог всегда был одинаково благ и справедлив ко всем своим тварям. Падшим не на кого жаловаться, кроме себя самих. Затем Астарот, прихватив с собой черта Фарфарелло (Мотылёк), отправляется в Египет за Ринальдо и Ричиардетто. На возвратном пути он оказывает им тысячи любезностей, превосходно питает их и успешно борется с коварством другого беса Скварчаферро (Разрыв — трава), посланного враждебным волшебником. Занимает Ринальдо описанием многих странных животных Африки и Азии и, подобно тому, как раньше пред Маладжиджи, разъясняет рыцарю наиболее темные догматы веры, причем настаивает, что

По прибытии в Ронсеваль Астарот прощается с рыцарями словами, вполне им оправданными:

Ринальдо сожалеет о разлуке с Астаротом, как будто теряет в нембрата родного.

— Да, — говорит он, — есть в аду и благородство, и дружба, и деликатность!

И приглашает Астарота, Фарфарелло, а также Скварчаферро, который успел превратиться из врага в друга, побывать к нему в гости, и молит бога — простить этих добрых и милых чертей!

Из семьи добрых чертей происходит и „Хромой бес“ Гуэавры (1574–1646), и Лесажа (1668–1747).

Ясно, что добрый черт средних лет — прямой потомок и ближайший родственник кротких стихийных духов древней языческой мифологии, каковы гномы, сильфы, эльфы. Но он, так сказать, редактирован христианством а, со своей стороны, вынудил у христианского богословия снисходительный компромисс, которым дьяволу открывался путь к спасению. Уже во втором, третьем и четвертом веках по Р.Х. вопрос о раскаянии дьявола занимал умы мужей церкви, причем в пользу черта высказались такие силы, как Иустин Философ, Климент Александрийский, Ориген, а в IV веке — Дидим Александрийский и Григорий Нисский. Однако, одержало верх противоположное мнение, — что дьявол раскаяться не в состоянии, и осуждение его вечно и неизменно. Начиная с VI века, это — догмат, суждение единственно православное. Обратное мнение — ересь. В средние века еретическое мнение находит защитника единственно в Скотте Эригене (умер в 886). Наоборот, св. Ансельм (1038–1109) восстает на него самой яркой полемикой, а величайший светоч богословия, св. Фома Аквинат, категорически отрицает возможность для дьявола улучшить свою природу и участь. В Житии св. Мартина, написанном в VI веке Венанцием Фортунатом, говорится, что дьявол, если бы мог раскаяться, то, конечно, был бы спасен, но в том-то и дело, что раскаяться он никак не может. Чтобы доказать невозможность эту, а в то же время сохранить за дьяволом свободу воли, которой он одарен не в меньшей степени, чем человек, сочинялись истории странные и тонкие.

Например, утверждали, будто дьявол потому неспособен к покаянию, что покаяние есть путь совершенствования от плоти к духу, а у дьявола не двойная натура, как у человека, но одна — духовная. Тема „может ли дьявол грешить?“ — до сих пор занимает схоластические умы. О ней, к слову заметить, упоминает и наш Помяловский в своих „Очерках бурсы“. Народ был всегда добрее ученых и стоял, чутьем благости, выше богословов и философов. Он просто не понимал и не принимал вечного проклятия, жалел черта, сочинял ему пути к избавлению от вечного проклятия, и — справедливо говорит Артуро Граф, — если бы народ имел в том право голоса, то некоторые черти преотлично были бы спасены и оказались бы даже святыми. „Святой черт“ — великолепно прозвал недавно бывший инок Илиодор своего сотоварища — шарлатана „старца“ Григория Распутина. В этом случае народ близок к восточным идеям. Возвращение дьяволов в ангельский вид пророчит и учение раввинов и Коран. Ад когда-нибудь потеряет свой ужас и станет святым местом. Популярная поэма Томаса Мура, „Рай и Пери“ (из „Lalla Roukh“), переведенная Жуковским, красиво отразила один из примеров такого совершенствования из беса в ангела путем покаянных даров деятельного добра.

Желание возвратить себе утраченное небо и раскаяние в нелепом возмущении высказывали многие дьяволы. Об одном из них, весьма достойном сожаления, сообщает неистощимый Цезарий. В старой английской поэме „The develis parlament or parlamentum of feendis“ дьявол сперва борется против христа, пришедшего освободить души из ада но, убедившись, что не в силах ему противосстать, молил:

— Освободи же и меня вместе с ними! Из стремления к искуплению, естественно, родится воля к поступкам, к искуплению ведущим. Понятно, однако, что эти покаянные средства иногда приходится чертям не по вкусу и не один черт, попробовав их, отступал, махнув на судьбу свою рукой.