Чтение онлайн

А потом на него свалился и Валттери.

Около суток неуправляемый плот то отбрасывало от края льда, то снова прибивало, как на озере бумажный кораблик. На его чудом уцелевшем от плавающих льдин днище лежали три человека.

Над ними простиралось синее небо. Ярко светило желтое солнце. Первый февральский день выдался ясным и очень морозным. Наконец, ветер успокоился, и воздух, словно прозрачный хрусталь, застыл. Замерло и море. Гладь его стала ровной, а к концу дня покрылась тонким слоем нового льда.

Плот вмерз в этот лед, покрылся инеем и стал полностью неподвижным.

Альберт Валерьянович почувствовал невыносимый холод. Он открыл глаза – над ним в темно-синем небе одна за другой загорались звезды. Ярко светила Большая Медведица. А дальше он нашел Полярную звезду.

Он решил приподняться, немного размяться и с удивлением обнаружил, что его тело закутано в брезент, словно куколка насекомого. А сам этот сверток брезента лежит на носилках. Брезент и носилки были покрыты коркой льда. Военфельдшеру стоило огромных усилий выбраться из этого заточения.

Альберт Валерьянович осмотрелся по сторонам. Оказывается, он находился на каком-то надувном плавсредстве, которое плотно застряло во льду. Рядом были еще одни носилки, вмороженные в днище плавсредства, а на них поперек лежали два человека, все в снегу. Они спали или были без сознания. Или…

Альберт Валерьянович посмотрел на Бронислава. Он был укутан в брезентовую ткань. На голову нахлобучена по самые глаза и завязана меховая шапка-ушанка. Рядом с краснофлотцем лежал чемоданчик с красным крестом, которым явно недавно пользовались, потому как он не был сильно запорошен снегом. Этот финн с подлодки явно оказывал Брониславу медицинскую помощь. На лице у краснофлотца была запекшаяся кровь. Шпильковский сдвинул ушанку – у Бронислава от виска до уха была рана. Не очень глубокая. «Кровь быстро запеклась, и он потерял ее немного», – сделал вывод Альберт Валерьянович. Его вполне могло оглушить, но ненадолго. Причина его бессознательного состояния в другом. Шпильковский снял рукавицы, надетые ему еще интендантом субмарины, приложил руку ко лбу Бронислава и почувствовал у товарища сильный жар.

– Пневмония, – услышал Альберт Валерьянович.

Это слово звучало по-фински, но, конечно же, Шпильковский его понял. Он лишь обернулся.

Валттери, изможденный, уставший, с красными от недосыпания глазами, медленно произнес на своем языке:

– Вы говорите по-фински?

Альберт Валерьянович вспомнил, что ему говорил в подлодке Бронислав, что его принимают за Михаила Ванинова, служителя маяка, бывшего кондуктора Императорского флота, и покачал головой. Но чтобы опередить дальнейшие расспросы, он сказал по-латински:

– Эго сум медикус… немного… чуть-чуть… ммм, как это… эксигуо… – Шпильковский знал, что при подготовке унтер-офицеров и младшего командного состава Императорского флота им читали лекции по военной медподготовке.

– Медикус? – повторил Валттери.

– Эксигуо. Мало.

– Латина интелегес?

– Да, понимаю… Эксигуо, – снова сказал Альберт Валерьянович. – Еще в царской школе учил.

На самом деле Шпильковский учил латинский язык еще в мединституте, и, нужно сказать, знал его неплохо.

– У него жар, обширное воспаление легких, – прекрасно говорил на древней латыни и финский корабельный доктор. – Здесь он умрет. Артикуло мортис. Нам надо на землю. Ты можешь идти?

– Буду идти, – твердо сказал Шпильковский.

– И будем его тащить. Там есть земля, – показал на северо-запад Валттери. – Архипелаг.

– Аландский, – уточнил Альберт Валерьянович.

– Да, – подтвердил финн.

«Заколдованные острова, – подумал Шпильковский, – чем дальше от них, тем сильнее они заставляют к ним возвращаться».

Два военврача, один русский, второй финский, на носилках подняли Бронислава. Сделали с помощью кортика Валттери из леера плота упряжь. Нагрузили на носилки рядом с краснофлотцем оставшийся провиант, запряглись и вдвоем потащили их по белой пустыне. За спиной у них оставалось тихое, блестящее на солнце рябью серебряной чешуи Балтийское море.

Они шли медленно – оба были слабыми, поэтому выработали оптимальный для себя темп. Если один выдыхался, сразу же останавливались. Иногда они падали прямо на снег, отдыхали. Благо погода была хоть и морозная, но почти безветренная.

Когда солнце достигло самой высокой точки в небе – в это время года на Балтике она была невысока, – военврачи сделали привал.

Подкрепились сухим пайком, запили из фляги водой.

– Вам надо больше жидкости, – сказал Валттери, – поэтому вам двойная порция.

– Благодарю…

– А вот этой жидкости я вам не предлагаю, – произнес финский корабельный доктор. – Вам после сотрясения мозга не полагается.

«У меня было комотио церебри? – задумался Шпильковский. – И, может быть, даже ушиб мозга. После такого удара».

Валттери достал из аптечки круглое зеркальце.

– Вот. Посмотрите.

Шпильковский глянул и не узнал себя.

Его лицо заросло темно-серой щетиной, за которой проступала вся в бордово-бурых разводах и глубоких морщинах кожа. Он выглядел лет на пятнадцать старше своего возраста.

– Да… Хорошо, что живой хоть остался, – сказал он сам себе под нос по-русски.

– Куод? Что вы говорите? – не понял Валттери.

– Вивере милитаре эст.

– Да, жить значит бороться, – повторил финн, – правы древние.

Он достал ампулу с раствором.

– У него пневмококковая пневмония. Если ты, конечно, понимаешь.

Шпильковский сделал вид, что почти не понимает, что это.

– Стрептококкус – нормальные представители микрофлоры верхних дыхательных путей у человека, – объяснял Валттери, а в это время из бумажного пакетика он достал стерильную иглу, приставил к шприцу, отломал носик ампулы, набрал лекарство, выпустил тонкую струйку из иглы. – Проще говоря, его собственные бактерии восстали. Организм ослаб, вот они и набрали силу. Теперь надо их количество уменьшить. Ну-ка, покажи мне его мягкие ткани.

Шпильковский оголил плечо Бронислава, а сам аккуратно, чтобы попутчик не заметил, покосился на надпись на ампуле.

Там было написано «Albucidum».

– Это новейшее лекарство, – финский корабельный доктор все же заметил заинтересованный взгляд Альберта Валерьяновича, истолковав, что старый человек не очень доверяет новомодным лекарственным средствам. – Его изобрели во французском институте Пастера. Группа сульфаниламидов. Великолепно убивает бактерии.

– А, в институте Пастера, – уважительно протянул Шпильковский, делая вид, что что-то он об этом учреждении слышал.