Чтение онлайн

– Ты думаешь, ой ли, - хитровато усмехнулся чему-то своему тесть.

После массажа разомлевший и довольный Сергей Сергеевич предлагает по стопарику. Я решительно отказываюсь, у меня клиенты. Так что пришлось Сергею Сергеевичу выпить одному. Потолковали еще в сердцах про то, что нахлебников теперь наплодилось много, вокруг ширится бардак и тесть подал руку.

– Ты пока с партийного учета не снимайся. Урони как бы тему. Партия при любом раскладе останется.

– Не думал еще.

– Вот и правильно. Все еще может вернутся на круги своя.

Тесть ушел, а я вдруг подумал, что мне возвращаться назад в партию почему-то не хочется. Опять ходить строем под красным знаменем. От этого кумача у меня сразу коньюктивит на глазах. Однако Эльвира, молодайка, меня тоже не забывает. Ей все больше нравится общий массаж, без конкретики, то есть «анамнез» отсутствует. Есть лишний вес и лишняя сумма прописью. Она строит мне глазки, а во время процедуры эротически постанывает и мне работать с ее телесами - сущее наказание. Я равнодушен к ней как к женщине, тем более профессиональный долг и этика не позволяет мне даже комментарии на сей счет, но я-то понимаю, что здоровая сорокалетняя бабенка на самом пике своего эротического темперамента. А тут еще «дедушка» достал ее ревностью. Так что щедрость Эльвиры я жестко ограничиваю рамками тарифа.

В отношениях с Анютой опять наступила пауза… Я не звоню ей, она не звонит мне. Кажется, я начинаю привыкать к себе, к своей холостяцкой жизни и даже нахожу в ней изыск. Все-таки свобода дорогого стоит. Сейчас мне трудно даже представить семейное расписание. Этот «строй» от подъема до отбоя. Все забыто напрочь. Я отвык от своего авторства в семейном вопросе. Я просто упиваюсь свободой. В конце концов женщин, желающих поиметь меня как мужчину, мягко скажем, немало. Даже с моим дефектом. По крайней мере со всеми издержками мужского эгоизма, я не приемлю мелочность, жадность и непорядочность. И, похоже, дамы это «чуют».

… Только весной следующего года пришла из администрации «бумага». Откровенно говоря, я ее уже и не ждал. Я нашел конверт со знакомым штемпелем госконторы торчащим в двери. Текст, загнанный в рамки канцелярского Прокрустова ложа выглядел так:

«Уважаемый Г.А. Апраксин. Предлагаем явиться в жилищный коммунальный отдел администрации по квартирному вопросу». И дальше следовал номер кабинета и перечень документов, которые мне необходимо иметь при себе.

Я пробежал перечень документов дважды и усмехнулся. «Только анализов мочи и кала не хватает».

Конечно, мелькнула счастливая мысль, что мольбы инвалида-афганца где-то там наверху, наконец, услышаны и моя очередь вышла на финишную прямую. Еще один бросок и вот она долгожданная однушка со всеми удобствами и в достойном «героя» районе. Откровенно говоря – общага достала. Эти пьяные оргии с ночными разборками пролетариата, этот тоннель коридора с вечным сквозняком и несвежими запахами. И как итог – мрачные, замученные проблемами социализма народные массы. И вот – получите подарок, военный. За заслуги. Родина вас не забыла… «Возможно и не сразу ордер, а смотровую. Во всяком случае зря не вызовут», - где-то ликуя, размышлял я.

На радостях я позвонил тестю.

– Ага. Наконец, всерьез зачесались. Вспомнили. Значит, достучались мои послания в Верховный Совет и Минобороны, - возликовал Сергей Сергеевич. – Ты только сейчас, с пылу с жару на абы что не соглашайся. Веди себя по-хозяйски. Ты исполнил воинский долг и достойно, пока они тут задницы просиживали. Ты, между прочим, жизнью рисковал. И вообще веди себя уверенно, пусть эти чинуши знают, что за твоей спиной есть человек, который, если надо может навалять «маляву» хоть Папе Римскому. С богом, сынок!

Я иду, да нет, кажется, лечу по городу. К месту дислокации этого ЖКО исполкома, просто ног не чувствую, даже со всеми капризами моей походки. Вообще-то я не люблю рисовать воздушные замки, но если они возникают сами, куда ж от них деться?!

Я прохожу очередной стихийный рынок – их много теперь по интересам. Здесь, например, торгуют древностью или последними эксклюзивами потерянного социалистического рая. Это такой лохматый закуток, где над поношенной верхней одеждой, бельем и шляпками весело порхают гипсовые амуры и ангелочки с кудряшками. Потом тугие стопки классиков всех времен и народов, в изрядно потертых, как бы измученных вздохами страждущих книгочеев, а дальше - россыпью мизерные иконки, посуда, ломберный столик с парочкой венских стульев, и коврики, коврики… Я теряюсь в этой многоголосице – все норовят удержать меня возле своего товара, и я с ужасом ловлю на их одинаково серых от бестолковщины быта лицах, такую беспросветную тоску и отчаяние, что мне не терпится вырваться из этих масс на простор за глотком свежего воздуха. Но тут я натыкаюсь на… Рериха, того самого афганского Рериха. Я смотрю на него с изумленной радостью и, по-моему, с восхищением. Меня кто-то толкает сзади. Но я стою твердо, будто в оцепенении. Старик держит в руке огромный бронзовый крест с распятьем и, кажется, воздел его над моей головой. Но вдруг его глаза наливаются гневом и меня охватывает ужас. Я пячусь назад и едва не сшибаю старушку с портретом царя Николая Романова. Я бегло извиняюсь, но глаза Рериха меня держат цепко, не отпускают. А бабуля жадно и жалко, заглядывая мне в глаза, канючит:

– Купи, а? Купи картину. Это же знаменитая школа Иванова. Подлинник, недорого отдам.

– Да зачем она мне, мамаша, - отвечаю я и смотрю мимо нее. Просто я ищу глазами Рериха, я его потерял и сердце мое сжимается, но не от боли, нет, от памяти. Рядом с ним была моя дочь. Тогда в Афгане. Он ее помнит.

Но старуха следит за каждым моим движением и всюду тычет своего Николашку. И я вижу только ее и этого убиенного государя. А Рериха нет.

– Купи, купи картину, сынок. Хоть на кусок хлеба…

– Да не нужен он мне. Я не монархист, - отвечаю я, достаю какие-то деньги и сую ей. – Возьмите, пожалуйста.

– Милостыня мне ваша не нужна, - вдруг гордо вздернув подбородок говорит женщина. – А кто ж тогда ты, если не монархист? Антихрист?

– Не знаю, мамаша, еще не понял, - оттирая ее от простора, - бормочу я, все еще надеясь найти этого Рериха. Но его нет. Исчез. И какая-то подзабытая смесь полутоски полудосады охватывает душу.

Старушка вдруг опускает портрет к моим ногам и говорит в сердцах:

– Ну и напрасно, молодой человек. Когда-нибудь этому портрету цены не будет. Здесь целая эпоха. Это художник изобразил батюшку сразу после отречения. На станции Дно. Вот так Господь-то и подвел его к станции своей Дно. А сегодня, похоже, и мы все застряли на этой станции…

Я, наконец, выбираюсь из толпы и ловлю себя на том, что не очень хочу топать в это ЖКО исполкома. Сейчас меня просто душит неожиданно обретенный после базарчика простор. Да плевать мне на эту квартиру. А может ее и нету вовсе. Ничего так просто не бывает.

Я оглядываюсь на островок этой стихийной толкучки и сердце мое тиснет боль. «А может мне этот Рерих привиделся», - вдруг сомневаюсь я. С каким бы удовольствием я сейчас бы принял стопку-другую водки и утопил бы свою душу в чем-то неконкретном. Правду говорят, когда мир вокруг сходит с ума, сам сатанеешь. Но ноги мои упорно тащили меня в эту чертову контору «за пряником».

А у кабинета толпища – ждать тебе служивый прелестей от чиновников вечность. Но тут вдруг вываливается из казенных дверей эдакий сочный здоровяк в очках-хамелеонах. И голосом, не терпящим возражений, заявляет: