Дюна
Шрифт:
«Я не должна бояться. Страх — убийца разума…»
Заклинание дало ей некое подобие спокойствия.
Постепенно она вернулась к нормальному эмоциональному фону и начала излучать любовь, умиротворение, убаюкивающее материнское тепло.
Страх уходил.
Внутри вновь окрепло ощущение присутствия Преподобной Матери, но теперь единое сознание сделалось тройственным: две частицы были активными, а одна тихо покоилась в стороне.
— Время торопит меня, — сказала Преподобная Мать. — А мне нужно много чего тебе передать. Я не знаю, сможет ли твоя дочь воспринять все это и не сойти с ума. Но я обязана сделать это: нужды народа превыше всего.
— Что…
— Молчи и воспринимай.
Чужой опыт начал разворачиваться перед внутренним взором Джессики. Это походило на учебный фильм с вставками на подсознательном уровне, как в школе Бен-Джессерита… но все происходило очень быстро… головокружительно быстро.
Но тем не менее воспринималось ею.
Она видела, как разворачивалось каждое событие: вот высветился возлюбленный — бородатый, жизнелюбивый, с темными вольнаибскими-. глазами, и Джессика почувствовала его силу и нежность, все связанное с ним в мгновение ока промелькнуло в памяти Преподобной Матери.
У Джессики не было времени думать, что сейчас происходит с зародышем, она только воспринимала и запоминала. События стремительным потоком обрушились на нее: рождения, жизни, смерти, важное и неважное — все было смонтировано на одной ленте.
Почему у нее застрял в памяти песок, осыпающийся с утеса? спрашивала она себя.
Джессика слишком поздно поняла, что происходит: старуха умирала и, умирая, вливала в ее сознание свой опыт, подобно тому, как переливают воду из одного сосуда в другой. Джессика заметила, как третья частица тихо удаляется в состояние предрождения. Старая Преподобная Мать уходила, оставляя в памяти Джессики свою жизнь вместе с последним вздохом, сорвавшимся с ее губ:
— Я так долго ждала тебя, — прошептала она. — Вот тебе моя жизнь.
Да, это была вся жизнь, сжатая в одно мгновение.
Включая и саму смерть.
Теперь я стала Преподобной Матерью; поняла Джессика.
Своим объединенным сознанием она видела, что стала именно тем, кого в Бен-Джессерите называли Преподобными Матерями. Яд-наркотик изменил ее.
Она знала, что все происходило не совсем так, как это делается в Бен-Джессерите. Ее никто не посвящал в подробности тайнодействия, но все-таки она это знала.
Конечный результат был тот же.
Джессика чувствовала, что частичка-дочь все еще прикасается, к ее внутреннему сознанию, тычется в него, не находя ответа.
Чувство жуткого одиночества пронзило Джессику, когда она осознала, что с ней произошло. Она видела, что ее собственная жизнь замедлилась, а все вокруг завертелось в безумной пляске.
Представление о частице-сознании начало медленно гаснуть, тело постепенно расслабилось, избежав действия яда, но она по-прежнему продолжала ощущать в себе другую частицу, прикасаясь к ней с чувством вины за содеянное.
Я допустила это, моя бедная, еще несформировавшаяяся, дорогая дочурка. Я ввела тебя в этот мир и открыла его во всей многоликости твоему сознанию, совершенно не позаботившись о твоей безопасности
Тоненький лучик любви и утешения, словно — отражение потока, который она только что направляла туда, протянулся от. этой частицы к Джессике. Прежде чем Джессика успела ответить, она почувствовала, как в ней включился адаб — память действия. Что-то нужно было сделать. Она шарила в поисках ответа, понимая, что ей мешает затуманенность сознания, с помощью которой наркотик притупил все ее чувства.
Я смогла изменить его формулу, думала она. Значит, я смогу остановить его действие и сделать его безвредным. Но Джессика догадывалась, что это было бы ошибкой. Сейчас я выполняю обряд воссоединения.
Теперь она знала, что делать.
Джессика открыла глаза и указала на бурдюк, который Чейни держала над ней.
— Да будет благословенно, — сказала она. — Смешай воды, пусть перемена придет ко всем, чтобы народ принял свою долю благословения.
Пусть катализатор делает свое дело, решила Джессика. Пусть люди тоже выпьют и хотя бы на время соприкоснутся разумами друг с другом. Яд не опасен… после того как Преподобная Мать изменила его состав.
Но память действия все еще продолжала работать, толкая ее на что-то. Она должна еще кое-что сделать, понимала Джессика, но наркотик мешал ей сосредоточиться.
А-а-а, старая Преподобная Мать...
— Я встретила Преподобную Мать Рамалло, — сказала она вслух. — Она ушла, но она здесь. Да будет память ее почтена должным образом.
Интересна, откуда я взяла эти слова? мелькнуло у нее в голове.
И она сообразила, что взяла их из другой памяти, из той жизни, которую передали ей и которая стала теперь частью ее самой. Хотя в даре этом чувствовалась какая-то незавершенность.
Пусть у них будет свой праздник, сказала другая память. В их жизни так мало радости. К тому же нам с тобой пригодится это время, чтоб получше познакомиться, прежде чем я растаю и превращусь в одно из твоих воспоминаний. Я уже чувствую, что мое «я» теряет независимость. Ах, какими интересными вещами наполнен твой мозг! Я никогда не предполагала ничего подобного.
И вживленное в нее память-сознание распахнулось перед Джессикой, открывая ее взору широкий коридор, ведущий к другой Преподобной Матери, внутри которой была еще одна Преподобная Мать, и еще, и еще, и так без конца.
Джессика отшатнулась, испугавшись, что затеряется в океане личностей. Но коридор не исчезал, и Джессика начала понимать, что культура вольнаибов гораздо старше, чем она полагала.
Она видела вольнаибов на Поритрине — изнеженный народ на удобной планете, ставший легкой добычей для императорских налетчиков, которые пожали здесь урожай людей, с тем чтобы засеять вновь колонизируемые планеты: Бела Тигойзу и Сальюзу Секунду.
О, какое рыдание слышала Джессика в том конце коридора!
Оттуда, издалека, кричал призрачный голос: «Они лишили нас хаджа!»
Джессика смотрела в даль коридора и видела корыта, из которых кормили рабов на Бела Тигойзе, видела, как отбирают и сортируют людей, направляемых на Россак и Хармонтеп. Сцены бесчеловечной жестокости раскрывались перед ней, как лепестки жуткого цветка. Она видела, как от саяддины к саяддине тянулась нить истории народа — из уст в уста, сокрытая в долгих рабочих песнях, потом, уже очищенная от наслоений, через Преподобных Матерей — после открытия наркотического яда на Россаке… и наконец здесь, на Аракисе, — с помощью мощной силы, обнаруженной в Воде Жизни.