Чтение онлайн

Все еще в полусне Поль вспомнил, что Хара, жена Джамиса, однажды ворвалась к нему, крича, что в коридоре сича идет бой. Это было в промежуточном сиче, еще до того, как женщин и детей отправили на юг. Хара стояла в дверном проеме его внутренних покоев, черные крылья ее волос были перехвачены сзади шнурком с водными бирками. Она отодвинула занавеску в сторону и сказала, что Чейни только что кого-то убила.

Это уже случилось, сказал себе Поль. Это действительность, а не рожденное из времени наваждение, которое может возникнуть и исчезнуть.

Он вспомнил, как выскочил наружу и увидел Чейни, стоящую в коридоре в желтом свете поплавковых ламп, закутанную в блестящую синию ткань, с откинутым назад капюшоном и горящим от возбуждения личиком. Она как раз убирала в ножны свой ай-клинок. Сбившиеся в кучу люди поспешно уносили что-то на плечах в глубь коридора.

И Поль вспомнил, как сказал себе: Всегда можно догадаться, когда они несут труп.

Водные бирки Чейни, которые в сиче она открыто носила на веревочке вокруг шеи, звякнули, когда она повернулась к нему.

— Чейни, в чем дело? — спросил он.

— Я убрала типа, который явился бросить тебе вызов на поединок, Узул.

— Ты убила его?

— Да. Но, возможно, мне следовало оставить его Харе.

(И Поль вспомнил выражение лиц окружавших их вольнаибов, которые оценили ее слова. Даже Хара засмеялась).

— Но он пришел бросить вызов мне!

— Ты научил меня своему тайному искусству, Узул.

— Верно! Но ты не должна…

— Я родилась в пустыне, Узул. И умею владеть ай-клинком.

Он подавил гнев и постарался говорить спокойно.

— Возможно, все это так, Чейни, но…

— Я больше не ребенок, который ловит в сиче скорпионов при свете поплавкового фонарика. Я не играю в игрушки.

Поль сердито посмотрел на нее и не мог не заметить необычно жесткого выражения на ее лице.

— Он того не стоил, Узул. Я не желаю, чтобы подобные существа нарушали твои размышления, — она придвинулась поближе, скосила на него взгляд и понизила голос, чтобы, кроме него, никто ничего не услышал.

— К тому же, возлюбленный мой, когда люди узнают, что бросающий тебе вызов может встретиться со мной и принять смерть от руки женщины Муад-Диба, желающих будет гораздо меньше.

Да, подумал Поль, это точно уже случилось. Это настоящее прошлое. И после этого число тех, кто хотел бы встретиться с новым клинком Муад-Диба, сразу резко упало.

Где-то, в мире не-видений, появился признак жизни — закричала ночная птица.

Я грежу, пытался убедить себя Поль. Это все пряная пища.

Однако в глубине сознания возникло чувство, что его отпускает. Он подумал, возможно ли в принципе, чтобы его душа-рух ускользнула каким-то образом в тот мир, который вольнаибы считают ее истинным бытием, — алям аль-митталь, мир подобий, царство надреального, где сняты все физические ограничения. Он знал, что боится этого мира, потому что снятие всех ограничений означает потерю всех опорных точек. Он не смог бы ориентироваться в царстве мифа и никогда не смог бы сказать наверняка: «Я — это я, потому что я здесь».

Мать сказала ему однажды: «По крайней мере часть людей можно разделить по тому, как они относятся к тебе».

Наверное, я очнулся от видений, сказал себе Поль. Потому что это уже было — слова его матери, леди Джессики, которая стала теперь Преподобной Матерью вольнаибов; эти слова уже звучали в реальной действительности.

Джессика опасалась религиозных отношений, возникших между ним и вольнаибами, Поль знал это. Ей не нравилось, что и жители сичей, и народы долин называли Муад-Диба «Он». Она постоянно расспрашивала представителей разных племен, рассылала повсюду своих шпионок-саяддин, собирала от них информацию и колдовала над ней.

Она процитировала ему бен-джессеритскую притчу: «Когда религия и политика запряжены в одну упряжку, седокам кажется, что им не страшны никакие препятствия. Они пускаются во всю прыть и мчатся все быстрее и быстрее. Они отгоняют прочь любые мысли о возможных препятствиях и забывают, что увлеченные слепой гонкой могут не заметить впереди обрыва, пока не будет слишком поздно».

Поль вспомнил, что он сидел тогда в маленькой спальне матери, занавешенной темными портьерами, на которых были вытканы сюжеты из вольнаибских преданий. Он сидел и слушал, отмечая про себя, что она непрерывно наблюдает за ним — даже когда опускает глаза. В ее овальном лице появилось что-то новое: морщинки в уголках рта, хотя волосы по-прежнему блестели, как полированная бронза. Но широко посаженные зеленые глаза уже начали приобретать вызванную пряной диетой синеву.

— Религия вольнаибов проста и практична, — сказал он.

— Ничего не может быть простым, когда дело касается религии, — предостерегла она.

Но Поль, видевший подернутое дымкой будущее, маячившее перед ними, поймал себя на том, что разгорается гневом Он смог сказать ей только одно:

— Религия объединяет наши силы. Это наша мистическая основа.

— Ты сознательно поощряешь их настроения, их отчаянную решимость. Ты непрерывно заводишь и заводишь народ.

— Я поступаю так, как ты меня учила.

Но ее прямо-таки переполняли всяческие мысли и рассуждения. Это был как раз тот день, когда над маленьким Лето совершали обряд обрезания. Поль понимал, почему она не могла найти себе места. Леди Джессика никогда не принимала его внебрачного сына от Чейни — «увлечения молодости». Но Чейни родила потомка Атрейдсов, и Джессика чувствовала, что не может отвергнуть ребенка так же легко, как его мать-вольнаибку.

Она поежилась под взглядом Поля и сказала:

— Ты считаешь мое поведение неестественным для матери.

— Разумеется, нет.

— Я же вижу, как ты наблюдаешь за мной, когда я занимаюсь с твоей сестрой. Тебе ее понять всего, что связано с ней.

— Я знаю, почему Аля отличается от других. Она еще не родилась, еще была частью тебя, когда ты изменила Воду Жизни. Она…

— Ты ничего не знаешь об этом!

И Поль, не в силах выразить знание, полученное им из времени, смог только сказать:

— Я не считаю, что ты ведешь себя неестественно.

Джессика увидела, что он подавлен, и добавила: