Чтение онлайн

— Есть еще кое-что, малыш.

— Да?

— Я на самом деле люблю твою Чейни. Я принимаю ее.

Это было в действительности, сказал себе Поль. Это не было отрывочным видением, одним из постоянно меняющихся порождений времени, которое непрерывно извивалось и перекручивалось.

Обретенная убежденность дала ему новую зацепку в реальном мире. Сквозь дрему в его сознание начали проникать кусочки реальности и слепляться в единое целое. Он вдруг осознал, что находится в хиреге — пустынном лагере. Чейни установила их влаготент на мучнистом песке — чтобы было помягче. Это могло означать только одно — что Чейни где-то поблизости. Чейни — его душа, его сихья, нежная, как пустынная весна. Она вернулась к нему с далекого юга.

Теперь он вспомнил, что, пока он спал, она пела ему одну из песен пустыни.

Она пропела ему песню, которую влюбленные поют, гуляя по дюнам. Ритмическое движение мелодии напоминало волнистую поверхность песка:

Он услышал, как кто-то бренчит на бализете в соседнем тенте. И сразу же подумал про Джерни Халлека. Знакомые звуки вызвали в нем мысли о Джерни, которого он увидел в группе контрабандистов. Но Джерни не видел его, ему нельзя было ни видеть Поля, ни слышать что-либо о нем, чтобы ненароком не навести Харконненов на след сына убитого ими герцога.

Но манера игры, особенности звучания струн вызвали в памяти Поля образ ночного музыканта. Это был Чет Прыгун, командир федьакынов, начальник группы штурмовиков, охранявших Муад-Диба.

Мы в пустыне, вспомнил Поль. Мы находимся в среднем эрге, вне пределов досягаемости харконненских патрулей. Я здесь для того, чтобы пройти по песку, подманить творило и без посторонней помощи взобраться на него и проехать верхом. После этого я буду считаться настоящим вольнаибом.

Теперь он ощутил на поясе маульный дротомет, ай-клинок и почувствовал тишину, окружающую его со всех сторон.

Это была та особая предутренняя тишина, когда ночные птицы уже скрылись, а дневные обитатели пустыни еще не бросили вызов своему врагу — солнцу.

«Ты выйдешь при свете дня, чтобы Шай-Хулуд увидел тебя и понял, что ты его не боишься, — говорил ему Стилгар. — Не будем же торопить время и предадимся этой ночью сну».

Поль тихо сел, ощущая свободно висящий влагоджари и привыкая к темноте внутри палатки. Но как ни старался он двигаться бесшумно, Чейни услышала его.

Она заговорила из темноты — смутная тень в глубине влаготента:

— Еще не совсем рассвело, возлюбленный мой.

— Сихья, — радостно улыбнулся он ей в ответ.

— Ты называешь меня своей пустынной весной, но сегодня я буду для тебя шестом погонщика. Я — саяддина, присланная следить за соблюдением всех правил.

Он начал застегивать на себе влагоджари.

— Однажды ты процитировала мне слова из Китаб аль-Айбара. Ты сказала: «Женщина — это твое поле; так ступай же на свое поле и возделывай его».

— Я — мать твоего первенца, — согласилась Чейни.

Сквозь сумрак Поль видел, как она повторяет его движения, застегивая свой влагоджари для выхода в открытую пустыню.

— И все остальное тоже полагается тебе, — добавила она.

В ее голосе звучала любовь, и он мягко упрекнул ее:

— Саяддина-наблюдательница не должна ни о чем предупреждать испытуемого.

Она скользнула к нему и коснулась ладонью его щеки.

— Сегодня я и наблюдатель, и женщина,

— Тебе не следует пренебрегать одним долгом ради другого.

— Ждать — ужасно, но все же это не самое страшное, — сказала она. — Скоро я снова буду с тобой.

Он поцеловал ее ладонь, перед тем как накинуть на лицо клапан защитного костюма, потом повернулся и вскрыл входной герметик. Ворвавшийся внутрь воздух принес с собой свежесть; он еще не был совершенно сух, в нем чувствовалась предрассветная роса. Вместе с ним проник аромат предпряной массы, залежи которой они обнаружили на северо-востоке и по которой определили, что неподалеку должен быть творило.

Поль выбрался через узкое входное отверстие, встал на песок и потянулся, чтобы размять мышцы. Восточный край неба был чуть тронут едва уловимым жемчужно-зеленым светом. В полумраке вокруг него маячили тенты охраны — маленькие ложные дюны. Он увидел слева какое-то движение и понял, что они уже заметили его.

Они знали, с какой опасностью ему предстояло сегодня столкнуться. Каждый вольнаиб рано или поздно проходил через это испытание. Они предоставляли ему возможность побыть последние несколько мгновений в одиночестве, чтобы собраться с мыслями.

Сегодня это будет сделано, сказал он себе,

Он подумал о могуществе, которое приобрел во времена погромов: старики посылали к нему своих сыновей, чтобы он научил их тайному искусству битвы, старики почтительно слушали его на совете и следовали его указаниям, а потом приходили к нему, чтобы воздать высшую хвалу вольнаибов: «Все было, как ты сказал, Муад-Диб».

Тем не менее самый слабый, самый последний из воинов-вольнаибов мог сделать то, что ему еще никогда не доводилось. И Поль знал, как страдает его авторитет от того, что все постоянно помнят об этом.

Он еще никогда не ездил верхом на твориле.

Да, вместе с другими он участвовал в учебных поездках, но никогда не делал этого самостоятельно. И пока он этого не сделает, он будет зависеть от других. Никакой настоящий вольнаиб не смирился бы с этим. И пока он не сделает этого сам, огромные южные просторы, даже те, что расположены на двадцать бил отсюда, останутся недоступными для него, если, конечно, он не прикажет, чтобы его доставили туда в паланкине, как путешествует Преподобная Мать или больные и раненые.

Он вспомнил о своей ночной борьбе с провидческим сознанием и усмотрел здесь сходство: если он одолеет творило, то укрепит свою власть, а если одолеет свое внутреннее зрение — укрепит способность повелевать. Но над тем и другим висела дымная пелена — Великая Смута, которая кипела во всей Вселенной.

Он мучался от того, что всякий раз воспринимал Вселенную по-разному, за точностью следовала неточность. Он видел это в каждый конкретный момент. Всякий раз, когда новое «сейчас» рождалось на свет и оказывалось под давлением действительности, оно начинало жить собственной жизнью, обрастая неуловимо тонкими различиями. Но ужасное предназначение оставалось. Оставалось и общечеловеческое сознание. А за всем этим маячил призрак джихада, кровавый и страшный.