Чтение онлайн

— Садитесь, — говорит Тэтчер. — Мы с Ханной Джей испекли на всех шоколадные блинчики.

Скребя по полу ножками стульев, мы все занимаем наши обычные места за столом. Джастис садится рядом с Ноксом, поставив Ханну между нами. Помогая расставлять тарелки, я замечаю, как он притягивает к себе брата, бормоча что-то, чего остальные не слышат.

От той любви и связи, что я вижу, мою грудь распирает от чувств и одновременно опаляет болью. Что бы он ни говорил, Нокс кивает, затем отпускает его.

— Всем понравилось на танцах? — спрашивает Тэтчер, улыбка на его лице — хороший показатель того, что он не перестает думать об этом, и у меня есть довольно хорошее предчувствие, относительно причины.

— Да, — говорит Ханна. — Мне понравилось играть с Амелией.

— А как насчет тебя, Тэтчер? — спрашиваю, даже не пытаясь скрыть понимающую улыбку. — Похоже, вы с Гвен хорошо провели время.

— Ну, видишь ли... — он усмехается, и если бы я не знала его лучше, то могла бы поклясться, что он покраснел. — Весь вечер протанцевать с красивой женщиной — не такой уж трудный подвиг.

Мне хочется нажать на него, чтобы выудить больше информации, мое любопытство, относительно их двоих, по-прежнему меня будоражит, но Ханна прерывает мой порыв, встревая с вопросом, от которого пробирает до костей.

— А что такое черномазый?

Я замираю, бряцая вилкой о тарелку.

Джастис рядом со мной напрягается, вокруг стола сгущается тишина.

Мне требуется мгновение, чтобы обрести голос.

— Ханна, где ты услышала это слово?

— Кто-то назвал так вчера на танцах папу Тэтчера. Они сказали, что черномазые должны танцевать с себе подобными, — она произносит это так небрежно, не имея ни малейшего представления о том, сколько яда и ненависти заключено в этом слове.

— Кто? — спрашивает Джастис резким от гнева голосом.

— Я не знаю его имени. На нем была красная кепка и белая футболка.

— Билли Рэй, — выплевывает Нокс. — Он всегда был расистским куском дерьма.

Ханна оглядывает стол, ее лицо вытягивается.

— Это плохое слово, да?

Я отрицательно качаю головой.

— Да, милая. Плохое.

— Почему он так сказал о папе?

Я думаю о том, как объяснить ей это так, чтобы она смогла понять, но как кто-то может понять такую ненависть? Особенно ребенок.

— Иди сюда, Ханна Джей, — зовет ее Тэтчер, не выглядя таким расстроенным, как остальные. Он сажает ее к себе на колени, она обнимает его за шею и смотрит на него. — Некоторые люди в этом мире могут быть мерзкими, но знаешь, что?

— Что?

— Они не имеют значения, — говорит он, похлопывая ее по груди. — Мисс Гвен и я отлично провели время прошлым вечером, как и моя семья, и мы — все, что имеет значение.

— Только я не понимаю, почему он так расстроился. Почему его волнует, что ты танцуешь с мисс Гвен?

— Потому что у нас разный цвет кожи, — объясняет он прямо, — и, мой цвет ему не нравится.

Ханна хмурится, на ее милом личике отражается смущение.

— Почему? Разве это важно?

— Нисколько, — твердо отвечаю я. — Именно это мы и пытаемся тебе объяснить. То, что этот человек сказал вчера вечером, было подло и неправильно.

Она снова смотрит на Тэтчера, ее нижняя губа дрожит от беспокойства.

— Мне жаль, что кто-то сказал о тебе что-то плохое.

— Не жалей меня, дитя. Это его проблема, не моя. У меня есть вся любовь, которая мне нужна. Только посмотри на моих мальчиков, — он указывает на Джастиса и его братьев, — у них не мой цвет кожи, но они все равно мои сыновья. — Его голос сильный и уверенный, наполненный невообразимой любовью. — Точно так же, как ты — моя внучка.

Ханна прикладывает свою маленькую ладошку к его щеке.

— Я считаю твою кожу красивой, и я рада, что ты мой папа.

От ее милых слов я готова разрыдаться.

— О, Ханна Джей, — говорит Тэтчер с сильными эмоциями в голосе, но с широкой улыбкой. — Это потому, что у тебя прекрасное сердечко, а хочешь знать, что сильнее ненависти?

— Что? — спрашивает она, шмыгая носом.

— Любовь. Любовь слепа и не различает цветов, — говорит он, и его мудрость наполняет сердца нас всех. — Мы семья, и ничто никогда этого не изменит.

Ханна обнимает его за шею, утыкаясь лицом ему в плечо.

— Я люблю тебя, папа.

— И я люблю тебя, Ханна Джей.

Несмотря на катящиеся по моему лицу слезы, я улыбаюсь, гордясь своей дочерью за то, что она превратила нечто столь ненавистное в нечто столь прекрасное.

***

Несколько часов спустя мы все сидим на веранде, наслаждаясь прекрасным летним днем. Джастис с братьями друг возле друга разбирают оружие для лучшей результативности, или так они объяснили.

Скрыв глаза за черными солнцезащитными очками, Тэтчер играет на губной гармошке, постукивая ногами и раскачиваясь всем телом в такт льющейся душевной мелодии. Ханна, в таких же солнцезащитных очках, подносит ко рту деревянную ложку, изображая, что поет.

— Я пою блюз!

— Вот так! Пой, девочка, — говорит ей Тэтчер. — Расскажи нам, какой у тебя блюз.

— У меня очень грустный блюз.

Мы с Брэкстеном посмеиваемся, а Нокс и Джастис ухмыляются. Несмотря на ее сражение с текстом песни, она не останавливается и следует примеру Тэтчера. Я оглядываю нашу кампанию, и сердце обвивает теплое чувство, какого я никогда не испытывала раньше. Чувство правильности.

Теперь я понимаю, почему Джастис хочет, чтобы мы все собрались здесь вместе, потому что нет большего чувства, чем это. Чем быть окруженной людьми, которых любишь и которые в ответ любят тебя. То, чего до этих пор у меня никогда не было.

— Папа, а почему у тебя нет пальцев? — спрашивает Ханна, когда между песнями наступает перерыв.

Мы все замолкаем, наше внимание переключается на Тэтчера.

Я часто задавалась этим вопросом, будь то его искалеченная рука или же множество шрамов, которые я время от времени замечала, когда ткань его рубашки немного сдвигалась в сторону. Однажды, когда он гостил у нас в выходные, я проходила мимо его комнаты, когда он одевался, и только тогда увидела все остальные. Шрамы на его руках и ладонях — ничто по сравнению с теми, что уродуют его торс.

Тэтчер отвечает на этот вопрос легкомысленно.

— Ох, знаешь, просто неудачные обстоятельства.

— Что случилось? — не перестает она расспрашивать.

Когда он молчит, вмешивается Брэкстен:

— Может, тебе повезет, малышка. Мы уже много лет задаем ему тот же вопрос.

Я хмурюсь, с удивлением обнаруживая, что даже парни не знают.

— Некоторые вещи лучше не знать, — говорит он, останавливая на этом разговор.

Все замолкают, когда по длинной гравийной дороге к дому подъезжает дорогая черная машина.