Джем и Дикси
Шрифт:
Скарсгард никогда бы так не поступил.
– Спасибо.
– Благодари Луку, – отвечает он, не отрываясь от компьютера. – Еще увидимся, Джем.
– Мне нужно возвращаться на физкультуру? – несмело спрашиваю я. Шестой урок – последний на сегодня.
– Не-а, – тянет психолог, берет ручку и выписывает пропуск.
Протянув мне заполненный аккуратным почерком лист, он улыбается так, что я вдруг чувствую в груди что-то очень теплое. И эта маленькая искорка чужой доброты – единственное напоминание о том, что, даже несмотря на Луку и Денни, несмотря на всех идиотских друзей Дикси, быть мной не так уж и плохо.
Первое, что заставил меня сделать мистер Бергстром, когда я впервые пришла к нему на прием, – написать семейную историю.
– Что вы имеете в виду? – спросила тогда я, даже не догадываясь, что он подразумевает под этим странным выражением. В те дни я относилась к нему с огромной настороженностью. И неудивительно: мой прошлый психолог, обещавший помочь мне, Скарсгард, в итоге не дал мне ровным счетом ничего.
– Ну, смотри. Тебе нужно рассказывать о своих родителях, о твоих бабушках и дедушках. Копай глубже, к самым корням твоей семьи. Чем дальше, тем лучше.
– Зачем?
Помнится, эта идея мне сразу не понравилась. У меня и без того было полно домашней работы.
– Это поможет тебе многое понять. Да и мне станет понятнее, как я могу тебя поддержать.
Поддержать меня. Скарсгард никогда не говорил этих слов.
Задание заняло у меня кучу времени. Скажу честно: прошлое моей семьи – совсем не то, о чем я люблю думать. Но стоило только начать, и это странное задание захватило меня целиком и полностью. Мой маленький рукописный шедевр рос на глазах – строчка за строчкой, страница за страницей, а мне становилось все легче и легче. Я принесла мистеру Бергстрому целый ворох исписанных страниц.
Это история моих родителей.
Впрочем, наших родителей. С тех пор, как родилась Дикси.
Иногда мне хочется называть их именно «моими», как будто Дикси чья-то еще дочь. По сути, так оно и выглядит: ко мне они всегда относились иначе. Когда я думаю о детстве, я не могу вспомнить ни одного теплого момента, из тех, что есть у каждого ребенка. Когда я пытаюсь понять, что же хорошего дали мне мама и папа, в голову не приходит ровным счетом ничего. Дикси достались красота и обаяние. И уверенность в себе.
Но первой появилась именно я.
Юность моих родителей пришлась на восьмидесятые и девяностые. Они поженились довольно рано, в 1997-м. Они встретились в никому не известном тогда баре под названием «Вельвет». Маме было двадцать, и она развлекала себя тем, что слонялась по барам с поддельным паспортом в кармане. Они оба были из тех, что мечтают остаться молодыми навечно. К примеру, мой отец вечно хвастался тем, что не стал одним из тех офисных клерков, погрязших в счетах, в которых превратились его друзья. Друзья, все развлечения которых с годами сводились к семейным поездкам за город. Мама никогда не говорила ничего подобного, да ей и не нужно было. Достаточно взглянуть, как она одевается и ведет себя, и все сразу становится понятно.
Когда мама забеременела, они с отцом решили, что это знак. Они вместе пошли в местный загс и расписались, сменив фамилии на ту, новую, что они придумали вместе. Папа подумывал купить маме обручальное кольцо с драгоценным камнем, но у них не хватило денег. Поэтому они решили назвать меня Джем [1] . С таким именем я просто обязана была сверкать ярче всех.
Мою маму звали Адрианна Костас, а папу – Рассел Якобс. В загсе они решили сменить имена. Так они превратились в Адри и Рассела Тру. Папа частенько называл маму коротко, Дри, когда хотел поднять ей настроение, и это отлично у него получалось. Эта веселая, добрая Дри была очень хорошей. Но со временем теплая, добрая сторона мамы стала появляться все реже и реже, пока не исчезла без следа. Если бы Адри была домом, в нем не осталось бы и самой крохотной комнатки, где могла бы жить Дри.
У них всегда была одна мечта. Они мечтали стать частью музыкального бизнеса. Не то что бы они хотели собрать группу и гастролировать с концертами, нет. На это им не хватало таланта: у мамы совершенно не было слуха. План был намного проще: они хотели купить клуб и назвать его «Джем». В честь меня. Они мечтали приглашать в «Джем» свои самые любимые группы. Тогда им бы точно не пришлось толкаться в толпе фанатов во время концерта. Да и попасть в гримерку на правах хозяев клуба было куда проще.
Но больше всего на свете они мечтали доказать своим родителям, как они ошибались. Во всем. Когда я была маленькой, отец постоянно говорил об этом. О том, как он не хочет быть похожим на своих родителей. Наверное, такие мысли время от времени проскакивают практически у всех, даже у меня, но для мамы и папы эта тема была настоящим краеугольным камнем. Они же даже сменили фамилию, серьезно подошли к делу. Но кое-что от них все-таки ускользнуло: их родители много пили, а в этом мама с папой были ничуть не лучше них.
Сначала алкоголь. Потом дело дошло до наркотиков. Они пытались бросить, правда. Стоило кому-то из рок-звезд умереть от передоза, и родители на время завязывали.
Но надолго мама смогла завязать только тогда, когда обнаружила, что снова беременна. Папа завязать так и не смог, и вскоре у него начались проблемы на работе.
Но это было еще не самое худшее. Папа не смог завязать и с изменами. Он много раз уходил и столько же раз возвращался, пока в один прекрасный момент маме это не надоело. «Убирайся и забудь дорогу сюда». Так она ему сказала. Кто бы мог знать, что это было сказано в первый, но далеко не в последний раз. Отец уходил и возвращался снова и снова. А мама снова и снова пускала его в дом. Он умолял, он просил прощения, он называл ее Дри. Он клялся, что не любит никого, кроме нее. Позже, когда я перешла в старшие классы, мама сказала, что отец больше не вернется. Он уехал в Остин, встретил там ее двадцатишестилетнюю копию и остался.
Наверное, папа готовился к этому заранее. За неделю до того, как мама со скандалом вышвырнула его вещи на улицу, он начал проводить со мной и Дикси очень много времени. Странно, подозрительно много. Он подарил нам кошку и ставил нам старые пластинки. Он гулял с нами целыми днями, показывал нам свои любимые бары и клубы. Это было похоже на прощальный тур очередной из его любимых рок-групп, с той лишь разницей, что в фан-зоне сольного концерта Рассела Тру стояли всего два человека – я и Дикси. Он позволял прогуливать школу. Он показывал нам самые темные и грязные, самые злачные места города, где нам давали бесплатные «Ширли Темпл» [2] с орешками. Маленькая Дикси сидела за барной стойкой вместе с отцом, выслушивая комплименты его друзей. Они говорили, что Дикси милашка. Они говорили, что, когда она вырастет, с ней проблем не оберешься. Кажется, тогда ей было около одиннадцати. Уже тогда было очевидно, что она нравится людям намного больше, чем я. Сестра была мягкой, улыбчивой, яркой. Я – костлявой и вечно хмурой. Подозреваю, что такой и осталась. Помню, как я сидела в тени, пытаясь не касаться грязных, липких столов, и то и дело поглядывала на дверь. Папа заставил нас пообещать ничего не говорить маме.
Дикси всегда вспоминала эту неделю с восторгом и вечно рассказывала об этом друзьям. О том, как здорово было сидеть в барах, и о том, как однажды они с отцом встретили там барабанщика группы My First Crush. И как мы назвали своего кота Ринго Старром, потому что отец однажды работал на студии, где записывались Ринго и кто-то еще из The Beatles. После того как отец ушел, Дикси еще долго хвастала друзьям, что ее отец уехал в Остин ради работы в «музыкальной индустрии» и, когда вернется, обязательно откроет в нашем городе свой клуб и назовет его «Дикси».
Я же помнила, что барабанщика группы My First Crush, поднимавшегося в бар, рвало между музыкальным автоматом и уборной. И что наш кот, Ринго Старр, сбежал через выход на пожарную лестницу через две недели после того, как мы его получили.
Стажировка в звукозаписывающей студии Лос-Анджелеса была единственной работой отца, которая хоть как-то была связана с музыкой. И ему даже не платили. А работа вышибалой в барах Остина вряд ли считается за работу в музыкальной индустрии.
А еще мне очень хочется сказать друзьям Дикси правду о клубе. О том, что мама и папа собирались назвать его вовсе не «Дикси», а «Джем».
1
Jem – драгоценный камень (англ.). – Примеч. пер.
2
Безалкогольный коктейль. – Примеч. пер.
– Ну, вот и все на этом, – говорю я мистеру Бергстрому, закончив читать, – я еще хотела рассказать про бабушек и дедушек, но мне пришлось делать домашнюю работу по геометрии.
Я протягиваю ему стопку листов, и он пролистывает их, не проронив ни слова.
– Мистер Бергстром, все хорошо? Я все правильно сделала?
Он кивает:
– Да, Джем. Это отлично.
Он смотрит на эти исписанные странички и молчит, молчит так долго, что такой тишины в этом кабинете раньше не бывало.
– Наверное, это немного грустная история.
– Да, – тихо произносит психолог и наконец-то поднимает на меня глаза. – Определенно.
4
Все закончилось тем, что после школы Дикси просто ушла вместе с Лией, забрав с собой письмо. Ночь она провела у подруги, а я в это время пыталась разубедить себя в том, что все это – изощренная, тщательно спланированная ими месть. Они ведь прекрасно знали, как я хотела его прочитать. Уже глубокой ночью я краем уха услышала, как хлопнула входная дверь.
– Джем?
Поняв, что это мама, я притворилась спящей.
Наш дом встречает утро субботы непривычной тишиной. Дикси возвращается около полудня. Мама все еще спит, а я делаю домашнюю работу. Дикси кладет злополучное письмо на стол прямо передо мной.
Отцовский почерк сложно разобрать – крохотные, тонкие буквы, склоняющиеся вправо.
Привет, Дикс.
Я пытался дозвониться тебе, но, кажется, ты сменила номер. На электронную почту тоже не дописаться. Надеюсь, что ты хотя бы не переехала и получишь это письмо. Ты пытаешься скрыться от меня или что? Ха! Неважно. У меня хорошие новости – по крайней мере, для меня. Я возвращаюсь в Сиэтл. После того как я переехал и все такое, я понял, что получил новый старт, новые…
– Что это за слово? – спрашиваю я, протягивая письмо Дикси.
– Мечты. Новые мечты.
Порывшись в своей сумке, она присаживается напротив меня. В ее руках – маленький сверток с буррито. Я уже было собираюсь попросить половину, но Дикси меня опережает:
– Это тебе. Я свой уже съела.
Положив буррито перед собой, я возвращаюсь к письму.
...новые мечты. Но Дикси, представь себе, здесь все по-другому! Здесь нет озер и рек, нет гор, а летом стоит адская жара. И люди – сплошь придурки, куда ни глянь. Так что я решил вернуться. Мои старые мечты были куда лучше новых, как оказалось. Мне не хочется этого говорить, а то выглядит так, будто я отчитываюсь перед собственным ребенком, но я в завязке. Уже давно. Я очень хочу увидеть тебя и твою сестру. Но не говори ей, пожалуйста, что я приезжаю. Она точно будет переживать. Ты же знаешь, какая она. Я хочу, чтобы она увидела, каким я стал, прежде чем начнет осуждать меня. Маме тоже ничего не говори: я хочу сделать ей сюрприз. Пусть это будет наш маленький секрет.
Я пытаюсь разобрать следующее предложение, в котором он пишет что-то о маме, и оно заканчивается вопросительным знаком.
– Я тоже не могу это прочесть, забей, – бросает Дикси. – Но мне кажется, он пытается выяснить, есть ли у нее кто-то сейчас.
– Он что, всерьез думает, что все это время мама сидела у окна и ждала его? И это после всего, что он натворил?
Дикси пожимает плечами и на мгновение отводит взгляд, будто боится, что я увижу этот знакомый блеск надежды в ее глазах. Блеск, который выдаст ее с потрохами. Но я и так знаю, что она все еще отчаянно верит в эту сказочную версию хорошего отца. Хороших родителей. Все еще хочет в нее верить.
При любом раскладе, можешь не отвечать на это письмо. Я уже буду в пути. И очень скоро мы снова будем вместе, представляешь? Мне так не терпится увидеть тебя, моя девочка.
С любовью,
Ему не терпится увидеть свою девочку. В единственном числе.
Дикси молча наблюдает за тем, как я перелистываю страницы, возвращаясь к началу письма: «Я хочу увидеть тебя и твою сестру». Вот оно. Я вглядываюсь в эти три слова, перечитываю их снова и снова. «И твою сестру». Все, о чем я сейчас мечтаю, – остаться наедине с этим письмом, с этими строчками, небрежно выведенными его рукой. С этими исчерканными листочками бумаги, которые он держал в своих руках точно так же, как сейчас держу их я. Если бы я только могла понять, что это за чувство. Что же это за чувство, обжигающее мои щеки и сдавливающее до боли грудь.
Папа говорит, что хочет увидеть нас. Нас. Грудь сдавливает еще сильнее, и я наконец-то все понимаю. Он ведь ни разу не назвал меня по имени в этом чертовом письме. Имени, которое так много значило для них с мамой. Ну или они так говорили.
Я перечитываю эту короткую строчку снова и снова, и это маленькое, незначительное, вскользь оброненное обращение ко мне блекнет, перестав меня греть. Все, что я чувствую, спотыкаясь взглядом об эти неаккуратные буквы, – тяжесть. Непомерную тяжесть, обрушившуюся на меня волной. Я возвращаю письмо Дикси, не проронив ни слова.