Чтение онлайн

Мама толкает меня локтем:

– Не спи.

В окне прыгает луна. В свете фар-туман.

Мы думали пойти потанцевать. Я собиралась снова попробовать спиртное. Хотела забраться на стол и распевать веселые песни. Потом мы бы перелезли в парке через забор, стянули лодку и катались по озеру. Я мечтала вернуться к Адаму домой, тайком пробраться в его комнату и заняться с ним любовью.

– Адам, - шепчу я еле слышно. Но его имя, как и все остальное, заливает кровь.

В больнице меня сажают в кресло-каталку, говорят, что у меня экстренный случай и увозят из приемной. Мы минуем заурядных жертв пьяных драк, наркотиков и полуночных семейных скандалов и мчимся по коридору в отделение для более тяжелых пациентов.

Как ни странно, больничная иерархия действует на меня успокаивающе. Это точный слепок с общества- мир, который существует по своим законам, где каждый занимает определенное место. В травматологии лежат юные владельцы быстрых машин с паршивыми тормозами. Мотоциклисты, не вписавшиеся в поворот.

В операционных –жертвы неосторожного обращения с духовым ружьем, а также те, на кого по дороге домой напал маньяк. И еще пострадавшие от несчастных случаев- ребенок, чьи волосы затянуло в эскалатор, женщина, попавшая в грозу в лифчике на косточках.

На койках в дальнем конце больницы-пациенты с головной болью, которая никак не проходит. С отказавшими почками, сыпью, шероховатыми родимыми пятнами, опухолью груди, жутким кашлем. В отделении Марии Кюри на пятом этаже лежат дети, больные раком. Их тела медленно и тихо пожирает болезнь.

А выше-морг, где в ящиках- холодильниках лежат мертвецы, к чьим ногам привязаны бирки с именами.

Палата, в которую меня привезли, светлая и стерильная. Я оглядываю кровать, умывальник, доктора и медсестру.

– Наверно, она хочет пить, -предполагает мама. –Тесса потеря столько крови. Может, дать ей попить?

Доктор жестом отметает это предложение:

– Нам нужно тампонировать ее нос.

– Тампонировать?

Медсестра подводит маму к стулу и садится рядом с ней.

– Доктор вставит ей в нос марлевые тампоны, чтобы остановить кровотечение, -поясняет она. –Вы можете остаться.

Я дрожу. Медсестра приносит одеяло и укутывает меня до подбородка. Я вздрагиваю.

– Кто-то думает о тебе, -замечает мама. –Поэтому ты и вздрагиваешь.

А я всегда считала, что это значит, будто кто-то в другой жизни стоит на твоей могиле.

Врач зажимает мне нос, заглядывает в рот, щупает горло и шею сзади.

– Мэм, -окликает он.

Мама вздрагивает и выпрямляется:

– Вы мне?

– Раньше были симптомы тромбоцитопении?

– Что, простите?

– Она жаловалась на головную боль? Вы не замечали мелких синяков?

– Я не смотрела.

Доктор вздыхает, мгновенно догадавшись, что для мамы этот язык –тарабарщина, но, как ни странно, продолжает в том же стиле:

– Когда ей в последний раз делали переливание тромбоцитарной массы?

Мама все больше теряется:

– Не знаю.

– Она принимала аспирин?

– Извините, я не в курсе.

Я решаю вмешаться. У мамы не так много сил, и, окончательно запутавшись, она может просто уйти.

– Последнее переливание тромбоцитарной массы делали двадцать первого декабря, -сообщаю я скрипучим голосом. В горле булькает кровь.

Доктор бросает на меня хмурый взгляд:

– Вам нельзя говорить. Мэм, идите сюда, возьмите дочь за руку.

Мама послушно присаживается на краешек кровати.

– Если да, сожмите мамину руку один раз, -поясняет доктор. –Если нет, два раза. Понятно?

– Да.

– Тс-с-с, -шипит он. –Жмите. Не разговаривайте.

Мы возвращаемся к прежним вопросам- синяки, головные боли, аспирин, -но на этот раз мама знает ответ.

– Использовали «Бонджелу» или «Тиджел?» - спрашивает доктор.

Я дважды сжимаю мамину руку.

– Нет, -отвечает за меня мама. –Не использовали.

– Противовоспалительные?

– Нет, -говорит мама и смотрит мне в глаза. Наконец-то мы с ней говорим на одном языке.

– Хорошо, -резюмирует доктор. –Сейчас я вставлю вам в нос марлевый тампон. Если не поможет, тампонируем глубже. Если кровотечение не прекратится, придется прижигать. Вам раньше делали прижигание?

Я так сильно стискиваю руку мамы, что она морщится.

– Да.

Ужасно больно. От меня потом неделю воняло горелым мясом.

– Нужно проверить уровень тромбоцитов, -продолжает доктор. –Не удивлюсь, если он ниже двадцати. –Он треплет меня по прикрытому одеялом колену. –Делать нечего, придется потерпеть. Да уж, выдалась вам ночка.

– Ниже двадцати? –эхом повторяет мама.

– Наверно, придется перелить пару единиц, -поясняет доктор. –Не волнуйтесь, это займет от силы час.

Пока врач засовывает мне в нос тампоны, я стараюсь думать о самых простых вещах –о стуле, двух белых березах в саду Адама, о том, как их листья трепещут на солнце.

Но у меня не получается.

Такое ощущение, что я проглотила гигиеническую прокладку; у меня пересохло во рту и трудно дышать. Я смотрю на маму и замечаю только, что ее мутит и поэтому она отвернулась. Почему мне кажется, будто я старше собственной матери? Я закрываю глаза, чтобы не видеть ее слабость.

– Вам неприятно? –интересуется доктор. –Мэм, не могли бы вы ее отвлечь?

Лучше бы он этого не говорил. Что она может? Станцует нам? Споет? Наверно, покажет свой коронный номер с исчезновением и улизнет за дверь.

Молчание длится долго. И вдруг:

– Помнишь, как мы впервые ели устриц и твоего папу стошнило в мусорный бак на конце пирса?

Я открываю глаза. От ее слов в палате становится светлей. Улыбается даже медсестра.

– Они пахли морем, -продолжает мама. –Помнишь?

Помню. Мы заказали четыре устрицы, по одной на каждого. Мама откинула голову и моментально проглотила свою устрицу целиком. Я тоже. А папа стал жевать устрицу, и она застряла у него между зубов. Он умчался на пир, держась за живот, а когда вернулся, залпом осушил банку газировки. Кэлу устрицы тоже не понравились.

– Наверно, они больше подходят для женщин, -предположила мама и купила нам еще по одной.

Мама описывает приморский городок, отель, короткую дорогу на пляж, вспоминает дни, когда солнце грело и сияло.