Чтение онлайн

– Неумение разговаривать друг с другом кажется семейной традицией Форкосиганов.

– Я...вообще-то считаю, что как раз у него прекрасно получалось.

– М-м, – Корделия вдохнула через нос. – В любом случае, следующие два или три года после ее смерти у Эйрела и Джеса был очень скандальный, полный пьянства и демонстративно публичный роман.

Пара, которую подбирали в каком-то особом барраярском аду: начинающий садист и человек, предрасположенный к саморазрушению. Э-э, пожалуй, Майлзу не нужно столько деталей.

– Я не думаю, это было нацелено на Петра, но он точно попал под перекрестный огонь. В финальной ссоре перед расставанием они пустили друг другу кровь. Эйрел смог собраться и занялся своей карьерой. Джес продолжил падение. Хотя, к сожалению, не в смысле военной карьеры. Его последующее возвышение... сильно навредило Имперской Службе.

– Это все тебе папа рассказал?

– Отчасти, а о чем-то я догадалась сама, с помощью других источников. Изумления достойно, сколько народу считало необходимым просветить меня в этом отношении, когда я только приехала на Барраяр, хотя прошло уже двадцать лет к тому моменту. Даже адмирал Джес, минут за двадцать до своей своевременной кончины. Результат их неизменно разочаровывал, – «Джеса сильнее всего, пожалуй...»; она стиснула зубы и постаралась не улыбнуться. – Я, наверно, должна прояснить, раз зашла речь о давних романах, что все мои возражения относились к характеру Джеса, а не его полу.

Майлз пожал плечами, как бы говоря: «Бетанские стандарты, еще бы».

– Так это все же клевета, даже если это правда?

– Одни и те же факты... можно представить и нейтрально, и так, чтобы вызвать шумиху, и чтобы навредить и причинить боль, в зависимости от намерений рассказчика. Хотя мне кажется, то, что этот эпизод никогда не был секретом — по крайней мере, для того поколения — сделало его не столь жалящим.

– Меня он еще как ужалил, – нахмурился Майлз. – Про тот тяжелый период па основное рассказал мне сам, но только не про Джеса. То есть... я ведь наполовину бетанец, так? На момент разговора назвать меня ребенком было никак нельзя; разумеется, детям такое не рассказывают. Но мне-то было уже тридцать! – Он сморщил нос, демонстрируя все оттенки смятения и беспокойства. – Вместо этого он оставил меня... в заблуждении.

Корделия потерла шею, которая начала болеть.

– Это случается, когда два человека столь важны друг для друга. Подумай про такой вариант... он так же отчаянно беспокоился о том, как ты оцениваешь его, как ты всегда был озабочен его мнением о тебе.

– Гм.

– Попробуй так, – Корделия прикусила губу, – Подумай о трех самых глупых, вызывающих наибольшее сожаление поступках в твоей жизни.

– Только трех? Думаю, их было больше.

– В этом упражнении перевыполнять задание не требуется, – сухо заметила она. – Трех достаточно.

– Все еще есть из чего выбирать, но... ладно. – Он откинулся назад, катая трость между ладонями и сжав губы из-за каких-то старых воспоминаний.

– Итак, насколько взрослыми должны быть Зелиг и Симона, чтобы ты мог рассказать им об этом? Десять лет?

– Конечно, нет! Они чересчур юны для таких моральных кошмаров, – он добавил через мгновение: – И любых других кошмаров, если это будет в моей власти.

– Двадцать?

– Двадцать... возраст растерянности, – рискнул он, очевидно поняв, куда она клонит. И ему это не понравилось.

– Тридцать?

– ...возможно. – Уклончивое выражение, столь знакомое Корделии по временам его отрочества, на мгновение мелькнуло у него на лице.

– Сорок?

– Сорок, может, и подойдет, – сухо согласился он.

– Эйрелу следовало выбрать тридцать девять, по-видимому.

– Э-э. – Тихий болезненный выдох, как те, что он издавал теперь, когда садился и вставал.

– Если перевернуть в обратную сторону, сколько лет должно быть тебе, чтобы рассказать мне о своих трех худших поступках?

Теперь он выглядел слегка встревоженным.

– Два тебе известны. Оставшийся... на сегодня практически устарел.

– Я не прошу тебя исповедаться, милый. Просто хочу, чтобы ты приложил усилие и увидел в своем папе человека, а не супермена. Слишком высокий пьедестал, чтобы с него падать.

– Полагаю, что так. Ха. – Он наклонился вперед и оперся подбородком на трость. – Я знаю. Я действительно знаю. – Он поколебался, – Интересно, чем я свожу с ума моих детей?

– Подростковый возраст уже на горизонте, не так ли? Скоро ты сможешь получить от них ответы. Или понаблюдать сам.

Он вздрогнул. Потом вздохнул:

– Еще советы будут, о Провидица?

– Ну, раз уж ты прямо спросил, – она пожала плечами, – боюсь, ничего оригинального. Прощай и будешь прощен, и чтобы ты ни хотел сказать, не откладывай, ты можешь опоздать.

Сухой смешок.

– Последний был из моей тройки, вообще-то.

– Как и для многих.

Он откинулся назад и помолчал.

– Я... он всегда казался таким самодостаточным. Таким сильным. Я пропустил его сердечный приступ, потому что лежал в криозаморозке. Услышал уже потом, когда все стало налаживаться... наверное, я не...

– Сильным, да. А второе... никто не может быть таким сильным и так долго в одиночку. Но, думаю, это ты уже знаешь.

Он наклонил голову, соглашаясь, и слегка улыбнулся. Подумал о Катерине?

Несколько серебристых волосков на его голове блеснули в свете лампы, и Корделия потрясенно моргнула.

– В следующем году тебе будет столько же, сколько Эйрелу, когда мы познакомились. В его волосах тогда было столько же седины, как теперь у тебя.

– Правда? – Он нахмурился и дернул прядь в безуспешной попытке рассмотреть ее. – Может, к восьмидесяти у меня тоже все волосы побелеют.

«Я надеюсь, – подумала Корделия, и у нее перехватило дыхание. – Нет, не позволяй страху мешать счастью, которое у тебя есть прямо здесь и сейчас». Или горю пожирать твое будущее? Последнее было сложнее.

Она безуспешно попыталась подавить зевок.

– Как думаешь, теперь ты сможешь заснуть?

Он потянулся, расправив плечи.

– Да, наверно.

– Завтра утром ты сможешь спать сколько захочешь.

– Но не ты, я помню. – Он взял трость, с ее помощью поднялся на ноги и направился к выходу. – Тогда – ночи.

– Спокойной ночи. Хорошего сна, сынок.

– Тебе тоже удачи с этим, – он благодарно взмахнул рукой и вышел. Без каких-либо «Спасибо» или «Я рад, что мы об этом поговорили». Впрочем, неудивительно, учитывая все обстоятельства.

Но мгновение спустя он просунул голову в дверную щель:

– Так когда ты расскажешь Аурелии все эти дурацкие истории?

«Ого, мальчик кусается!

...И хорошо».

– Когда она повзрослеет достаточно, чтобы спросить, я полагаю. – «Или никогда». Пусть будущее освободится от тяжелой руки прошлого с помощью небольшой выборочной амнезии? Не самый плохой подход, согласно богатому опыту Корделии.