Чтение онлайн

Очевидно, это было примером и предупреждением для меня, а не просто воспоминаниями о методах капитана Джеймса Харкера. Но я был рад, что Вивиан сменил тему разговора, и воспользовался этим.

— Похоже, что большая часть команды — корнуольцы? — спросил я.

— Пара десятков из Девона — мы пожалели их и позволили плыть с нами, и ещё два десятка заблудших душ вроде мавра Карвелла и французского портного Леблана. Остальные — корнуольцы до мозга костей. Харкер был очень знаменит в нашем графстве, капитан. Многие хотели служить под его командой.

В наши дни в военном флоте почти ничего не осталось от старых порядков — слишком многих матросов вербуют насильно или переводят с кораблей, прибывших из плавания, на отплывающие в путь, держа их вдали от семей многие годы. У такой команды не бывает увольнительных на берег или других привилегий, люди дезертируют толпами, попутно убивая офицеров. Но когда–то, не так давно, флот был другим, возможно, более добрым миром. Популярный капитан мог набрать чуть ли не всю команду из добровольцев — первоклассных моряков из родного ему графства. Люди служили в первую очередь своему капитану, во вторую — королю и флоту, и лишь в отдалённую третью — Богу. Верность их была прямой и личной. Между таким капитаном и его людьми складывалась атмосфера глубокого доверия и уважения. Явившись из внутреннего графства, каким был Бедфордшир, и будучи в их глазах невежественным молодым выскочкой–придворным, я и не мечтал, что смогу создать подобную команду матросов, которые, как я видел, готовы были следовать за капитаном Джеймсом Харкером до самой могилы. Что они в каком–то смысле и сделали.

— Корнуолл оставался самым верным королю графством в гражданской войне, — рассказывал Вивиан. — Наши солдаты бились и умирали за обоих королей Карлов, старшего и младшего, от Лансдауна и до Вустера. Но морякам не на чем было сражаться, после того как флот перешёл к повстанческому Парламенту. Вот корнуольцы и пошли на торговые суда и приватиры или отправились воевать за Францию, Испанию и Нидерланды. Потом, в сорок восьмом году, флот восстал против Парламента, предпочитающего платить только своим солдатам, и у короля снова появились военные корабли. Он позвал моего дядю назад из флота короля Людовика, и когда моряки из Корнуолла узнали, что Джеймс Харкер вернулся на службу к своему монарху, они собрались со всех уголков земли, чтобы плавать с ним. Это не просто команда, капитан Квинтон. Это плавучий Корнуолл, готовый с гордостью сражаться и умирать за Джимми Харкера.

Это был очень долгий день, я провёл его в седле и порядком устал, потрясение от встречи с «ройал–мартирцами» ещё не прошло, и невидимое, но всепроникающее присутствие почившего капитана Джеймса Харкера начало не в меру меня раздражать.

— Что они, несомненно, и сделали бы, — ответил я чересчур резко и ворчливо, — если бы он не оказался в могиле раньше всех, лейтенант.

Впервые он посмотрел прямо на меня. Я увидел перед собой не королевского лейтенанта, а несчастного девятнадцатилетнего паренька, всего два дня назад потерявшего обожаемого дядю.

— Как скажете, капитан Квинтон. — Вивиан положил ладони на стол, будто набирался духа встать без моего разрешения, но дядя хорошо его воспитал. Он успокоился и продолжил: — Так вот, капитан тогда прошёлся по палубе, и человек двадцать из вахты правого борта с ним говорили. Ни один не заметил ни малейшего признака болезни. По их словам, он был самим собой, таким же, каким и всегда. Затем он поднялся на шканцы, опёрся на поручень правого борта, схватился рукой за грудь и упал замертво. Меня позвали из каюты, и я оказался на месте в считанные секунды. Но его уже не стало.

Отлично понимая, как непростительно груб я был с юношей, и вспоминая смерти, свидетелем которых стал сам, я сказал как можно мягче:

— Это трагедия, лейтенант — когда великий человек уходит из жизни. Но умереть так быстро… что ж, есть много худших способов найти смерть.

Вивиан уставился невидящим взором в пол и не ответил.

— Я видел, как внешне здоровые люди падали мёртвыми на улице или сидя за столом, — сказал я, полный решимости пресечь его нездоровые фантазии. — Такое случается, лейтенант. Мы пробуем винить других или обвиняем Бога, но чаще причиной такой смерти становится всего что–то неладное в теле человека, скрытое от глаз всю его жизнь.

Последнее было чистой воды неправдой, потому что, хоть я и повидал достаточно смертей подобного рода и более чем достаточно смертей любого рода, я попросту повторял одно из многих рассуждений дяди Тристрама о человеческой природе, высказанных им задолго до того, как сия глубокая мудрость (не говоря о его захватывающем красноречии, щедром кошельке и кровном родстве с одним из фаворитов короля) завоевала ему место в неимущем оксфордском колледже. Тем не менее, слова, которые доктор Тристрам Квинтон мог бы произнести по этому поводу, оказали успокаивающий эффект на мои собственные тёмные страхи, в дополнение к описанию Вивианом смерти его дяди, которая вовсе не выглядела жестоким убийством.

Конечно, племянник в пучине горя думал иначе, и Вивиан посмотрел на меня с презрением.

— Это было убийство, капитан Квинтон! С кем он встречался в Портсмуте? Каким ядом его отравили? Но главное, скажите, капитан Квинтон, с вашим знанием этого мира: откуда взялась эта записка у моего умершего дяди?

Он достал из рукава смятый клочок бумаги и протянул мне. Записка гласила:

«Капитан Харкер. Побойтесь Бога, сэр, вспомните о Его милости. Не сходите сегодня на берег».

— Без сомнения, лейтенант, — пожал плечами я, — это одна из тех записок, которые каждый день раздают любому встречному бродячие проповедники и уличные пророки: близится судный день и тому подобное…

— И где же вы найдёте бродячих проповедников и уличных пророков на борту «Юпитера», сэр, чуть не вся команда которого — добропорядочные прихожане англиканской церкви Корнуолла, знать не желающие рантеров, квакеров и прочих безумцев?

У меня возникло неприятное чувство, что история воображаемого убийства капитана Харкера будет господствовать над большей частью нашего путешествия, но времени на обсуждение смысла записки и на мои попытки сгладить провальное знакомство со своим юным и убитым горем главным помощником не осталось. Через открытое кормовое окно я услышал выкрик вперёдсмотрящего:

— Эй, на палубе! Шлюпка с «Ройал мартира»!

После небольшой сумятицы наверху боцман Ап поспешно собрал встречающую партию и просвистал кого–то к нам на борт. Через несколько минут я услышал твёрдые шаги в кают–компании для младших офицеров, расположенной между моей каютой и открытой палубой, а потом не менее твёрдый стук по тому, что я уже тогда умел правильно называть переборкой.

В каюту вошли трое. Двое — матросы с такими же стрижками, как у бритоголового, напавшего на меня этим вечером. Третий оказался олицетворением кромвелевского преторианца, воина его армии нового образца. Он даже был похож на Кромвеля, судя по виденным мной портретам тирана: приземистый, сильный, с обезображенным бородавками лицом. Кожаный камзол и кавалерийский палаш добавляли силы устрашающему эффекту его личности.

Вивиан в достаточной мере был королевским офицером, чтобы вспомнить о своём долге.

— Капитан Квинтон, — сказал он, — позвольте представить капитана Натана Уоррендера, лейтенанта корабля его величества «Ройал мартир».

Уоррендер отдал честь и резко кивнул, как это принято в Германии.

— Капитан Квинтон! — сказал он. — Капитан Джадж передаёт своё почтение и приглашает вас отобедать с ним на «Ройал мартир».

Сил почти не осталось, и меня совсем не привлекало ещё одно путешествие в шлюпке, за которым, несомненно, последует новое неловкое знакомство и тяжёлое обсуждение сегодняшней стычки между командами наших кораблей. Но, не считая ломтя подпорченного сыра от Андреварты, последний раз я перекусывал хлебом в Питерсфилде несколько часов назад и не садился за полноценный обед после семейного застолья в Рейвенсдене в середине прошлого дня. Было ясно, что поглощённый горем Вивиан вряд ли станет заниматься моим благоустройством на «Юпитере». Но самое главное: Годсгифт Джадж был старшим надо мной офицером, и приглашение от него равносильно приказу.