Чтение онлайн

– Вы родились в Швейцарии?

– Да, иначе с чего бы я стала называть ее своей родиной.

– А откуда у вас английские черты лица и сложение?

– Я наполовину англичанка: в моих жилах течет и английская кровь; так что я имею полное право удвоить свою силу патриотизма, будучи связана с двумя прекрасными, свободными и процветающими странами.

– Из Англии у вас матушка?

– Совершенно верно, а ваша матушка, надо полагать, с Луны или из Утопии, поскольку ни одна европейская нация вам не близка.

– Напротив, я мировой патриот – если вы способны понять меня правильно, моя страна – весь мир.

– Когда любовь распространяется столь широко, она не может быть глубокой. Не угодно ли вам пройти к столу? Monsieur, – это уже предназначалось мне, – прошу вас к ужину.

Сказано это было совсем не тем голосом, каким она разговаривала с Хансденом, – гораздо тише, ласковей и мягче.

– Фрэнсис, зачем ты беспокоилась об ужине? Мы не собирались здесь долго задерживаться.

– Ах, Monsieur, но вы ведь задержались, а ужин уже готов – так что вам ничего другого не остается, как только им заняться.

Ужин состоял из двух небольших, но вкусных иностранных блюд, искусно приготовленных и красиво разложенных, а также салата и fromage francais[241].

Скромная трапеза обеспечила временное перемирие между воюющими сторонами, но едва закончился ужин, они снова оказались в состоянии войны. Свежим предметом словесной битвы явилась религиозная нетерпимость: Хансден утверждал, что в Швейцарии она чрезвычайно сильна, хотя швейцарцы и заявляют о своем свободолюбии. На сей раз Фрэнсис потерпела поражение, причем не столько потому, что не владела искусством спора, – просто по этому вопросу Фрэнсис почти полностью сходилась во взглядах с Хансденом и если возражала ему, то лишь доигрывая роль противника. В конце концов она капитулировала, сознавшись, что разделяет его мнение, однако вовсе не считает себя побежденной.

– Да и французы не считали себя побежденными при Ватерлоо.

– Это сравнение неуместно, – возразила Фрэнсис. – Моя борьба была притворной.

– Притворной или настоящей – вы все равно проиграли.

– Нет; хотя я не владею ни логикой, ни силой доказательства – если мое мнение действительно разнится с вашим, я буду твердо его придерживаться, даже не имея ни слова в его защиту; вы отступите перед моей безгласной решимостью. Вы тут упомянули Ватерлоо; ваш Веллингтон[242] должен был быть разбит Наполеоном, но он упорно бился, невзирая на весь ход войны, и одержал победу вопреки принятой военной тактике. И я последую его примеру.

– Буду к этому готов; похоже, в вас действительно есть подобное упрямство.

– Было бы весьма прискорбно, если б я им не обладала. Веллингтон во многом схож с Теллем, и я, пожалуй, презирала бы швейцарца (или швейцарку), в характере которого не было бы ничего от нашего легендарного Вильгельма.

– Ну, если Телль был как наш Веллингтон, то он был просто осел.

– По-французски это «baudet»? – повернулась ко мне Фрэнсис.

– Нет-нет, – поспешно ответил я, – это значит «esprit-fort»[243]. Ну а теперь, – продолжал я, видя, что между ними вот-вот разразится новая битва, – нам пора откланяться.

Хансден встал.

– До свидания, – сказал он Фрэнсис, – завтра я отбываю в вашу замечательную Англию и, скорее всего, появлюсь в Брюсселе не раньше чем через год; однако, когда бы я ни приехал, я непременно вас разыщу и уж тогда найду способ разъярить пуще дракона. Сегодня вы держались неплохо, но при следующей встрече вы открыто бросите мне вызов. К тому времени, подозреваю, вы станете уже миссис Кримсворт. Несчастная юная леди! Впрочем, в вас есть искра духа – сберегите ее и осчастливьте ею своего драгоценного учителя.

– Вы женаты, мистер Хансден? – спросила вдруг Фрэнсис.

– Нет. Разве вы не смогли это угадать по моему бенедиктинскому виду?

– Если вы все-таки решите жениться, мой совет – не берите жену из Швейцарии. Ведь если вы приметесь поносить Гельвецию[244] и дурно отзываться о ее кантонах да, кроме всего прочего, употребите слово «осел» рядом с именем Телля (а я знаю, что «baudet» значит именно «осел», хотя мсье учителю угодно было перевести его как «esprit-fort»), – ваша избранница-горянка однажды ночью задушит своего британца, как ваш шекспировский Отелло – Дездемону.

– Итак, я предупрежден, – сказал Хансден, – и вы также, молодой человек, – кивнул он мне. – Надеюсь еще лицезреть пародию на слезливую историю мавра и его прекрасной леди, где роли будут представлены согласно только что набросанному плану; кстати, мой ночной колпак при этом будет на вас. Прощайте, мадемуазель! – Он склонился к ее руке, точно сэр Чарлз Грандисон к ручке Харриет Байрон[245], и добавил: – Смерть от таких пальчиков не лишена будет очарования.

– Mon Dieu! – воскликнула Фрэнсис, вскинув свои изящно выгнутые брови и широко раскрыв глаза. – C’est qu’il fait des compliments! Je ne m’y suis pas attendue![246] – Она улыбнулась в ответ с шутливой сердитостью, грациозно присела в реверансе, и на этом они простились.

Не успели мы выйти на улицу, как Хансден схватил меня за ворот.

– И это ваша кружевница? – грозно спросил он. – И по-вашему, вы сделали нечто замечательное и благородное, предложив ей руку и сердце? Как же! Потомок Сикомба на деле доказал свое презрение к социальным различиям, решив жениться на ouvriere[247]. А я еще жалел этого юнца, щадил его, думая, что от любви он совсем свихнулся, если сам себя наказывает такой партией.

– Сейчас же отпустите мой воротник, Хансден.

Не тут-то было – он вцепился еще крепче и затряс меня из стороны в сторону; тогда я обхватил его за пояс, мы начали бороться, благо улица была темной и пустынной, и скоро покатились вдвоем по тротуару. Через некоторое время мы с немалым трудом поднялись наконец на ноги и договорились вести себя более уравновешенно.

– Да, это моя кружевница, – вернулся я к разговору, – и – Божией волею – будет моею всю жизнь.

– Откуда вам известна Божия воля! Сколько в вас глупого самодовольства и спеси! Подумать только! Эта особа держится с вами так почтительно, называет вас «Monsieur» и, обращаясь к вам, так меняет тон, будто вы существо превосходящее! Да и едва ли она с большим уважением могла бы относиться к кому-нибудь другому – ко мне, например, – если б фортуна была к ней благосклоннее и на эту леди пал мой выбор, а не ваш.

– Хансден, вас раздражает мой успех. Между тем вы видели лишь титульный лист моего счастья; вы не знаете, какую историю он открывает собою, и не можете почувствовать, сколь интересным, необычайным и волнующим будет это повествование.

Низким, приглушенным голосом – поскольку мы вышли на людную улицу – Хансден изъявил желание пойти со мной на мировую, пригрозив при этом сделать нечто ужасное, если я не перестану разъярять его своим хвастовством. На это я ему ответил взрывом смеха.

Довольно скоро мы добрались до гостиницы, и, прежде чем распрощаться, Хансден сказал: