Чтение онлайн

Я выдохнула. И, кажется, впервые за этот безумный месяц, почувствовала себя просто женщиной. Не хозяйкой джинна, не жертвой обстоятельств, не подопытным кроликом в чьем-то эксперименте. Просто Варварой, тридцатилетней женщиной, с которой симпатичный мужчина держится за руки в темноте кинозала.

Дождь на экране все лил. А в груди у меня расцветал сад. Такой же настоящий, как те ромашки, что я держала в руках.

Фильм кончился слишком быстро. Зажегся свет, задвигались зрители, зашуршали упаковки от попкорна. Мы вышли в фойе, все еще держась за руки. Только когда толпа разредилась, Максим, словно опомнившись, осторожно разжал пальцы.

— Простите, я... — начал он, но я перебила.

— Не извиняйтесь, все хорошо.

Он улыбнулся, и от этой улыбки у меня подкосились колени.

— Может, выпьем кофе? — предложил он. — Тут рядом есть одно место. Тихое, спокойное. Без джиннов и паркетного желе, обещаю.

Я рассмеялась.

— С удовольствием. Но предупреждаю — джинны имеют привычку появляться, когда их не ждешь.

— Я рискну, — серьезно ответил он, глядя мне прямо в глаза.

Мы вышли из кинотеатра в теплый летний вечер. Небо уже потемнело, зажглись фонари, город шумел где-то вдалеке, приглушенный и уютный. Я шла рядом с Максимом, чувствуя его локоть совсем близко, и думала о том, что жизнь — удивительная штука.

Еще месяц назад моим главным раздражителем были не вовремя политые цветы и шумные соседи. А теперь... Теперь у меня в квартире живет ворчливый джинн, который поет по утрам, подруга таскает его на йогу, а я иду пить кофе с участковым, который видел, как мой пол превращался в желе, и все еще хочет со мной общаться.

— О чем задумались? — спросил Максим, открывая передо мной дверь маленькой кофейни.

— О том, что жизнь — непредсказуемая штука, — честно ответила я.

— Это точно, — усмехнулся он, пропуская меня внутрь.

Кофейня оказалась и правда уютной — маленькие столики, мягкий свет, запах корицы и свежей выпечки. Мы сели у окна, заказали кофе и еще полчаса говорили ни о чем. О работе, о книгах, о фильмах. Оказывается, он любил детективы, но не современные, а старые, английские. И еще увлекался историей — не профессионально, просто для души.

— Может, поэтому я так легко принял всю эту историю с джинном, — задумчиво сказал он, помешивая ложечкой кофе. — История учит, что мир гораздо страннее, чем мы думаем. Просто мы привыкли не замечать странного.

— Или объяснять его случайностями, — добавила я.

— Или так, — кивнул он. — Но ваш... Камиль. Он действительно существует?

— Боюсь, что да. И он никуда не денется, пока я не загадаю три желания.

— И что мешает?

Я вздохнула.

— Понимаете, Максим... Я правда не знаю, чего хочу. У меня есть все, что мне нужно. Карьера, дом, друзья, любимое дело. Я счастлива. А он говорит, что желание должно быть искренним, идти из глубины души. А из глубины души у меня идет только... ну, желание, чтобы он перестал петь по утрам. Но это, кажется, не считается.

Максим улыбнулся.

— А если подумать не о себе? — тихо спросил он. — Иногда мы хотим чего-то для других сильнее, чем для себя.

Я замерла с чашкой у губ. Для других?

В голове тут же всплыло лицо Камиля, когда он говорил о покое. О том, как он устал от вечной гонки за чужими желаниями. О том, как он смотрел на меня, когда я собиралась на свидание, со странной, почти неуловимой нежностью.

— Вы о чем? — спросила я осторожно.

— Ни о чем конкретном, — пожал он плечами. — Просто мысль вслух. Вы кажетесь мне человеком, который умеет заботиться о других. Может, ваше желание будет не про вещи, а про людей?

Я смотрела на него и чувствовала, как в голове зарождается какая-то смутная, пока еще не оформившаяся мысль. Что-то важное, что-то, что я упускала все это время.

— Спасибо, — тихо сказала я. — Вы... ты очень мудрый.

Он смущенно отвел взгляд.

— Я просто участковый. За пятнадцать лет наслушался всякого. Люди часто не знают, чего хотят на самом деле. Или боятся себе признаться.

— А ты знаешь? — спросила я, глядя ему в глаза.

Он помолчал, потом поднял на меня взгляд. В его глазах было что-то такое... честное, открытое, беззащитное.

— Сейчас — знаю.

У меня перехватило дыхание. В кофейне играла тихая музыка, за окном проезжали машины, а мы сидели друг напротив друга, и между нами было что-то большее, чем просто разговор.

— Мне пора, — наконец сказал он, глянув на часы. — Завтра рано на службу.

— Конечно, — кивнула я, чувствуя легкое разочарование.

Он расплатился, мы вышли на улицу. Вечер был теплым, звездным. Он проводил меня до подъезда, остановился у двери.

— Варя. Можно я задам один вопрос? Не служебный.

Я кивнула, боясь дышать.

— Вы завтра вечером заняты? — спросил он. — Просто... поужинать где-нибудь?

Я смотрела на него и чувствовала, как глупая, совершенно девчачья улыбка расползается по лицу.

— Завтра? — переспросила я. — Кажется, я свободна. Если, конечно, Камиль не устроит очередной апокалипсис.

— С ним я разберусь, — серьезно сказал Максим. — У меня теперь есть опыт. И наручники.

— Против джинна?

— А что? Не пробовал — не знаю.

Мы рассмеялись. Легко, свободно, будто знакомы тысячу лет. Он проводил меня до машины, и прежде чем закрыть дверь, наклонился.

— Спокойной ночи, Варя.

Домой я влетела на крыльях. В прихожей горел свет, из кухни пахло чем-то пригоревшим и слышались приглушенные голоса. Я замерла. Голосов было два.

Один — Камиля, с его вечной интонацией многострадального интеллектуала. Второй — Светы.

Я тихо подкралась к двери и заглянула.

Картина маслом: Камиль сидел за столом, перед ним стояла тарелка с чем-то зеленым и явно неаппетитным. Света напротив, с сияющим лицом, комментировала:

— ...это не просто еда, это прана! Ты чувствуешь, как каждая клеточка наполняется светом?

— Я чувствую, как каждая клеточка умоляет о пощаде, — мрачно ответил Камиль, ковыряя вилкой зеленую массу. — Что это было при жизни?

— Киноа с авокадо и ростками маша!

— У него был выбор? Или его убили за то, что оно просто росло?

Света расхохоталась — звонко, искренне, так, что Камиль, несмотря на все свое наигранное страдание, дернул уголком губ.

— Ты неисправим, — сказала она.

— Я древний, — поправил он. — Это разные вещи. Древность лечится только временем. А твоя... э-э-э... прана... — он ткнул вилкой в тарелку, — лечится только забвением.