Чтение онлайн

А ты раскис, Стасик. Раскис, как старый гриб. Эдак ослабнешь, поглупеешь и покатишься. Свои же и сожрут. Как Митьку, как Беззубого. Ты, Стасик, только потому и живешь еще на свете, что всякий дурной идеализм оставил там, на поверхности. Не время ему, идеализму, сейчас и не место. Так что бери-ка ты себя, Стасик, в руки, и не все, что слышишь, пропускай мимо ушей.

Девушка недоуменно взглянула на замершего вдруг, притихшего атамана всея Алтухи. Только что этот жуткий тип орал на нее, тряс, как тряпку, и поливал водой. А сейчас сидит, будто ему по голове пыльным мешком из-за угла прилетело. А... вдруг сейчас снова ка-а-ак... Она вздрогнула, и Кожан, словно в ответ на это движение, моментально вышел из своего секундного оцепенения. Встал, подошел, навис. Жесткие и короткие его пальцы снова протянулись вперед и взяли ее за подбородок уверенной хваткой. Кожан зачем-то повернул ее голову вправо, влево, будто пытался прочитать что-то на самом лице.

Крыся сжалась. Зажмурилась, затаила дыхание.

— Пожалуйста... — одними губами прошептала она, — не бей меня...

Кожан буркнул что-то неразборчивое, но пальцы разжал.

— Ладно, мышка, будем пока считать, что я тебе поверил. Начиталась ты книжек, возомнила себя принцессой, а этого малахольного сталкера — принцем. А он, видать, из таких же «книжных детей», как и ты. Башмак башмака видит издалека... Только он наоборот — книжек про рыцарей обчитался. Вальтер-скотта какого-нибудь. То-то быком ревел, когда ребята на тебя глаз положили... Ну да не в том суть. Что ж ты его по всем подземельям потащила, а? Раз ты добытчица — сперла бы для него новую банку фильтрующую или обменяла на те же книжки. Зачем через станции-то топать?

Миндалевидные черные глаза девушки медленно округлились.

— Об этом... об этом я как-то и не... подумала... — растерянно проговорила Крыся — Солнце вставало, хотелось побыстрее уйти и его прочь увести... не ждать... — тут она глубоко задумалась. Точнее даже, как говорили до Удара, конкретно загрузилась.

— Не, — наконец сказала она после молчания. — Где бы я эту самую банку стала искать? У добытчиков? Так сам знаешь, все наши без противогазов ходят, им эти лишние обвесы ни к чему... Ну ладно, допустим, пришла бы я к Питону и стала бы его просить срочно раздобыть мне фильтр... — девушка сморщилась и затрясла головой. — Ой, нет, ну его лесом, Питона, еще заподозрил бы чего, он ведь такой... Да и времени бы сколько на поиски ушло. К тому же я очень редко у кого-то что-то прошу, и он это тоже знает... Сразу бы начались вопросы, пришлось бы объяснять, зачем мне — скавенке — вдруг позарез понадобился противогазный фильтр... А врать я плохо умею, он меня живо бы раскусил, даром что сам же меня на добытчицу и учил... А спереть... — тут глаза девушки странно блеснули. — Ты что же думаешь, раз я безымянная грязнокровка и родилась у... желтой рабыни от случайного отца — то непременно воровка?.. И сказала же — не вела я человека через станции!

— Честная ты наша! — Кожан подмигнул девушке почти дружески. Однако на душе у него вдруг что-то неловко повернулось, и стало как-то тревожно. Он упускал что-то важное. Ум его еще не осознавал, что именно, но шкурное чутье будоражило неприятное и колкое ощущение. Что же тут не так?

Кожан привычно потянулся к бутылке. Хлебнул, поморщился (вдохнул, пожадничав, раньше времени, и виски улучило момент и огнем цапнуло нутро), уткнулся носом в зеленоватое стекло... да так и замер, ошарашенный.

Сквозь стекло бутылки на него смотрели... его собственные глаза. На чужом, незнакомом, худом молодом лице.

Да что ты будешь делать... Кожан поморщился и только тут понял, что ему не чудится. Сквозь бутылку он глядел на сидящую перед ним сжавшуюся девчонку-мышку, вот только ее лицо он видел не все — нижнюю часть заслоняла широкая бутылочная этикетка. Он видел только верх — лоб, скулы, разрез глаз. И глаза эти были... его глазами!

Ах ты ж так твою и растак... Да нет, не может быть! Или... может?..

Во рту у него пересохло, в висках застучали молотки, и перед глазами закружились разноцветные блики. Вот тебе, Стасик. Получи, бабник старый.

Он понял, что мешало ему все это время, чего не видели глаза, но что вдруг почуяла его многажды битая и резаная опытная шкура.

Перед ним, блестя глазами и дрожа от страха и негодования, сидела его дочь. Плоть от плоти.

Кожан, не глядя, опустил бутылку на стол.

— Мышка, а мышка... — он говорил с трудом, язык его вдруг стал тяжелым, распухшим и еле движимым. — Где бишь твоя маменька жила и папашу твоего встретила? На Петровской?

— Да... Это уже в конце эпидемии было.

Крыся бросила на него несколько удивленный взгляд, отметив состояние старого разбойника. Заболел он, что ли? Или просто перепил? Чего это его так плющит?

— И звали его, кажись, Стасом?

— Ну да, — девушка кивнула, — Стас, белый скавен-добытчик... Правда, с какой он был станции — она не знала, а он и не сказал. Она и имя-то его случайно услышала — его окликнул кто-то из товарищей-добытчиков. Сам он не назвался ей. Но... почему ты спрашиваешь? — Крыся подалась вперед, словно почуявшая дичь гончая. — Ты... что-то слышал про моего отца?.. Или... знаешь его?

Кожан вздохнул и медленно, осторожно сглотнул. Крупный кадык перекатился под сухой кожей. Слова подбирались тяжело и падали свинцом.

— Так вот, мышка... Это МЕНЯ тогда Митька Хорек окликал на Петровской. Ты, мелкая, не знаешь, как меня на самом деле зовут. Да и вообще здесь это мало кому известно. А меня зовут Стас. Стас... Это я там тогда был. Надцать лет назад. А ведь как сейчас вспомнилось... Я — отец твой, мышка. Я.

И Кожан умолк. Подошел, осторожно и, пожалуй, бережно, повернул ее спиной к себе и в два привычных, отточенных годами практики движения, перехватил ножом связывающие ее веревки.

— Что..?

Крыся растерялась. Она смотрела на Кожана, и в голове ее было... пусто. Все слова и мысли от неожиданности куда-то подевались, и ей оставалось только молча хлопать ресницами и машинально массировать затекшие руки.

— Мой... отец... Ты?..

Она, как это часто с ней случалось в минуты крайнего замешательства, уставилась в никуда, пытаясь осознать услышанное.

Перед глазами вдруг промелькнули картины далекого и не очень далекого прошлого. Мать — молодая, красивая, но совершенно забитая и бесправная, потому что некому в этом загнанном под землю маленьком мирке было защитить ее. Вся ее спасшаяся было при Ударе родня либо погибла при нашествии крыс, либо умерла от принесенной ими болезни, а она — одинокая и напуганная хрупкая вьетнамочка, почти ни слова не знавшая по-русски, каким-то чудом выжила. И... быстро была прибрана к рукам набравшими влияние и силу в общине черными кланами.

Крыся застала те времена, когда мать еще считалась рабыней и ею мог помыкать кто угодно. Ей было лет десять, когда на мать положил глаз добродушный весельчак Рамадан Хамроев и сделал сперва своей личной наложницей, а потом — после рождения сына — и женой, тем самым освободив ее и взяв под свое покровительство. А до того бедная женщина была собственностью общины, и распоряжались ею все кому не лень.

К примеру, ее могли предложить какому-нибудь почетному гостю для его отдыха и досуга. А чем оказавшийся на станции удачливый добытчик не почетный гость?

Крыся вспомнила и свое неприкаянное детство. Тычки, дразнилки и злые шутки других детей со станции, тумаки от взрослых... Слово «грязнокровка» — словно клеймо, выжженное на лбу... Постоянный страх, голод, попытки добыть хоть кусочек еды и не нарваться на побои... Чернота туннелей и технических лазов, куда она убегала, чтобы поменьше попадаться на глаза так называемым хозяевам и их охочим до злобных шуток отпрыскам... Другие общины, где все было такое другое, непохожее на то, что было в Петровско-Разумовской... Школа в Отрадном... девчонкой она пряталась за платформой и тайком подслушивала те удивительные вещи, что были доступны счастливым детям на этой сказочно богатой станции с крепкими двухэтажными домами. А потом ее заметила учительница. «Девочка, откуда ты? — С Петровско-Разумовской... — Как тебя зовут?...» Смех детей, услышавших через силу выдавленное «Крыся...». Чудная, добрая Ольга Петровна, она сразу поняла обиду и унижение чумазой диковатой девочки с умными, горящими жаждой знаний глазами — ведь она знала, кого так называли в Эмирате. Строгое внушение классу и разрешение остаться в школе и учиться как все. Как все! Это было счастье на целых несколько лет!