Чтение онлайн

Проходя мимо, он сощурился, но не замедлил хода, и Джулия с облегчением подумала, что осталась неузнанной. Но, оглянувшись, увидела, что он повернул назад и увязался за ней. Прибавив шагу, она ступила на мокрую траву, надеясь оторваться, но опустившийся субъект шел следом и не сводил с нее ожесточенного взгляда.

Впервые после своего освобождения Джулия испугалась. Он знает, что она его предала, знает! Теперь наконец он повалит ее на землю и проломит голову булыжником, как некогда мечтал. Украдет у нее последние драгоценные месяцы. И ведь никто не вступится. Более того, никто не признает их существования. Надеяться на помощь не стоило.

Но когда она осмелилась вновь оглянуться, на его лице отражалась лишь бессильная угрюмость; определенно, он не представлял никакой опасности. Ее страх отступил. В конце-то концов, совершенно естественно, что ему хотелось с ней заговорить. Наверняка он заметил, что она беременна, и не усомнился, что от него. Джулия замедлила шаги, чтобы он с ней поравнялся, и приготовилась к его вопросам о ребенке: сколько месяцев, как выжил в минилюбе.

Правда, вскоре она поняла, что такие ожидания напрасны. Откровенно разглядывая ее с головы до ног, Смит выказывал свойственное ему мелочное недовольство: так он реагировал, когда она появлялась без макияжа или не успевала переодеться в платье. Джулия с изумлением осознала, что ее беременность попросту осталась незамеченной. Он видел лишь одно: его любовница потеряла фигуру. Как мужчину его обманули: лишь это и читалось в его налитых кровью глазах.

Остановились они в зарослях голого кустарника; редкие ветви не укрывали от ненастья. Из земли показались первые крокусы, и ветер трепал их грязные лепестки. Здесь Уинстон обнял ее за талию, и она восприняла это безропотно, даже с некоторым любопытством. Как и следовало ожидать, она ничего не почувствовала. Его объятия даже не вызывали неприязни. Словно это был не человек, а предмет мебели.

Он же как будто гадливо сжался от этого прикосновения, хотя инициативу проявил сам. Скривился при виде шрама у нее на лбу, провел пальцами по ее талии, словно выполняя тяжкую повинность. И едва слышно забормотал себе под нос, будто не отдавая себе отчета в том, что говорит вслух:

— Талия не только раздалась, но и отвердела. Как у трупа. Лицо в шрамах… жуть какая-то. Даже ступни опухли. Все грубое. И кожа, наверное, стала совсем другой… никакого желания щупать… ни малейшего…

От него несло джином с гвоздикой.

Вблизи оказалась пара железных стульев, криво вдавленных ножками в мокрый дерн, и Джулия сделала движение в ту сторону, чтобы не стоять на ногах. Уинстон отпустил ее с облегчением и присел рядом. Теперь он умолк, но все еще впивался в Джулию ненавидящим, умоляющим взглядом. Ее пронзила жуткая мысль: а вдруг Уинстон отныне станет ее преследовать? Он опутал ее паутиной наваждения, которую необходимо разорвать — хотя бы ради того, чтобы он отвязался.

Она сухо сказала:

— Я предала тебя.

Он ответил без запинки:

— Я предал тебя.

Для Джулии это прозвучало пощечиной. Перед ней в ином свете открылась его новообретенная неприглядная внешность: тупое от джина лицо с застывшей печатью скорбного слабоумия. Глаза — теперь даже не серые: этакие стеклянные, ничего в себе не содержащие шары пресс-папье. От брезгливости у нее перехватило дыхание. А не был ли он всегда таким, если копнуть поглубже? Как ее вообще к нему потянуло?

Но тут Уинстон вспомнился ей таким, каким был прежде: стройный, эффектный, улыбчивый, он мечтал о Братстве и открывал ей глаза на партийную ложь. Нет, она не была так уж не права, когда к нему потянулась. Некогда это был юноша, влюбленный в правду; он так и не повзрослел, но хранил прекрасный, строгий, абсолютно настоящий дух. И почти любил ее. Когда их сбил с ног разрыв ракеты, он плакал среди завалов, думая, что она погибла. Он любил лес и пение птиц. Пожалуй, то, что их история замкнулась в стенах грязной, кишащей паразитами комнатенки, и было самой циничной подлостью минилюба; ведь они все лето могли бы заниматься любовью в лугах и купаться в речках.

Да, закончилось все крысами и его воплями трусливого предательства; его пустыми глазами и запахом скверного джина. Но ничто из этого не являло собой Уинстона. Скорее, произошло то, что и предрекал О’Брайен: «Мы выдавим из тебя все до капли — а потом заполним собой».

В этот миг Джулия почувствовала, как из нее улетучивается нечто… какое-то сопротивление, прежде не замеченное. Теперь она поняла, как отпустить Уинстона. Это очевидно, но только если другой человек тебе небезразличен.

— Иногда, — сказала она, — тебе угрожают чем-то таким… таким, чего ты не можешь перенести, о чем не можешь даже подумать. И тогда ты говоришь: «Не делайте этого со мной, сделайте с кем-нибудь другим, сделайте с таким-то». А потом ты можешь притворяться перед собой, что это была только уловка, что ты сказала это просто так, лишь бы перестали, а на самом деле ты этого не хотела. Неправда. Когда это происходит, желание у тебя именно такое. Ты думаешь, что другого способа спастись нет, ты согласна спастись таким способом. Ты хочешь, чтобы это сделали с другим человеком. И тебе плевать на его мучения. Ты думаешь только о себе.

— Думаешь только о себе, — с благодарностью повторил он.

— А после ты уже по-другому относишься к тому человеку.

— Да, относишься по-другому.

Дело было сделано; она увидела, с каким облегчением во взгляде он от нее отвернулся, окончательно и бесповоротно. Ему привели в пример его самого и даровали прощение. Она сумела разрубить узел любви.

— Пойду к метро, — пробормотала она. — Дождь собирается.

Он торжественно покивал:

— Нам надо встретиться еще.

На секунду она подумала, что ничего не получилось. Но потом до нее дошло: он сказал это единственно для того, чтобы обойтись без прощальных речей. Теперь она для него ничего не значила; не заслуживала даже такой малости.

Джулия не спорила.

— Да, надо встретиться еще.

Оставив его в одиночестве, она пошла не к метро, а обратно — в сторону миниправа. Ей требовалось уяснить нечто трудноуловимое: оно ее преследовало и подгоняло вперед.

Около Честнораб-площади дорогу перегородила толпа, собравшаяся перед большим телекраном. Показывали новый телетюд, и этого маленького новшества оказалось достаточно, чтобы, невзирая на дождь, привлечь добрую сотню людей. Джулия задрала голову и увидела ролик, в котором из окопа выскакивает Старший Брат, а вслед за ним с восторженным кличем — целый героический взвод. Старший Брат выделялся исполинским ростом и могучей, почти божественной статью, а свой автомат нес как пушинку. Далее последовала серия более привычных роликов с излюбленными речами Старшего Брата. В шуме транспорта Джулия не могла разобрать слов, но запись была настолько знакома, что позволяла улавливать смысл речей по одному только их ритму. Темы освещались традиционные: победа, беспощадность, самопожертвование. Великое лицо пристально всматривалось в лучезарную даль, предупреждая о происках врага. Голос настаивал, глаза верили.

И тут начались изменения. Что-то в модуляциях этого голоса, в его гулком звучании смешалось со скрежетом транспорта. Голос оставался прежним: он неистовствовал с каждой стены, из громкоговорителей в парках, из транзисторных радиоприемников, что несли прохожие, а зачастую — из какого-то неведомого места, отчего казалось, что он витийствует с неба или шепчет внутри твоей головы. Вездесущий лик взирал с экрана сверху вниз; стоило ей отвернуться, как тот же лик повторялся с каждой стороны на каждой стене. Он поджидал на каждом углу, мерцал в каждом окне, глядел из газеты в каждой руке. Старший Брат лез ей в голову, и когда она его отталкивала, вцеплялся в нее с новой силой. Раз за разом он нащупывал брешь и пытался протиснуться. Он наблюдал и говорил: Я выдавлю из тебя все до капли — а потом заполню собой.

Джулию накрыла волна слабости, а потом взамен нее пришло то яростное чувство, с которым она так долго боролась. Оно, как ей теперь стало понятно, таилось в ней всю ее жизнь. Она бежала от него с помощью секса, с помощью работы, с помощью телекранов, с помощью джина, а в последнее время — с помощью многочасовых прогулок. Никогда не называя его даже себе самой, она всегда боялась его силы. Теперь она позволила ему вскинуться и овладеть ею целиком. Она ощущала себя непобедимой, дерзкой, пылкой. Ее тянуло маршировать, кричать, бить окна, сжигать дома. Вроде как ее подхватила толпа, где все с разгоряченными лицами кричат, давая выход своему гневу, и преследуют кого-то, кто отчаянно бежит, спотыкаясь, от этой громогласной мощи. Теперь ей стало ясно, куда она шла все это время. Она прониклась истиной минилюба, усвоила тот урок, что преподал ей O’Брайен, когда приказывал бить ее электрическим током. Ребенок беспорядочно ворочался, колотился, как сердце, и причинял боль, которая обернулась своего рода ликованием, предвещавшим смерть ее врагам. Власть этой боли обещала растянуться на тысячу поколений. С телекрана невнятно гудел голос, а она стояла с задранным подбородком, уставившись на огромное лицо. Двадцать семь лет у нее ушло на то, чтобы понять, какого рода улыбку прячут черные усы. Но все хорошо, что хорошо кончается. В итоге она одержала над собой победу. Она возненавидела Старшего Брата.