Чтение онлайн

Первая, как ни странно, звалась Элирой. Началось все еще до того, как они встретились - девочку на ее глазах лягнула лошадь. Сама Элира считала, что справилась куда хуже, чем какая-то там их школа Бгота, но в глазах степняков она совершила чудо, вправив девчушке открытый перелом ноги и сломанные ребра. После этого, сначала по одному, а затем вереницей к чужеземке потянулись за помощью. Кто с больным зубом, кто с коликами в почках, а кто и роды принять. К лету слава о знахарке вышла за пределы границ косхов, и стали приезжать и койцаги, и увары, и ойраты. Илуге с Чиркеном сначала ершились и норовили удрать, но как-то незаметно для себя смирились с ролью ее помощников. Долгими вечерами, когда от тревожных мыслей становилось так тошно, что хоть вой, она учила их разбираться в травах, готовить пахучие шарики и мази от той или иной болезни. А еще ургашскому языку, так как, хоть и выучила немного косхский,говорила на нем еще довольно плохо. Степные языки, надо сказать, были достаточно похожи меж собой, за исключением, пожалуй, кхонгов и горных охоритов, потому обучали они ее уже джунгарскому. В результате было масса забавных ситуаций.

Вторая причина была в нем самом. Правда, эта вторая причина почему-то последнее время утратила свою страсть к ядовитым комментариям в самый неподходящий момент. Орхой Великий. После своего блестящего выступления великий воин возникал в голове Илуге всего раза два и оба раза казался каким-то… усталым. Илуге никак не хотел себе признаваться, что это тревожит его. Иногда было здорово попрепираться с кем-то столь опытным и ехидным, кто очень хорошо знает тебя. И никому ничего про тебя не скажет. Но так или иначе, а слухи разнеслись, и теперь никто не смотрел на Илуге безразлично. Смотрели или с благоговением, или с мистическим ужасом, или с восторгом. Некоторые - с подозрением: мол, меня-то ты не проведешь. Но равнодушных не было. Поэтому за это короткое время вынужденного сидения у косхов он приобрел массу искренних и не слишком друзей. Тургх, который совершенно не изменился, теперь ходил за ним по пятам, то и дело хлопая его по плечу и скалясь; " А помнишь, как мы с тобой…". А вот Эсыг, как оказалось, умер зимой, и Илуге почувствовал острый укол сожаления. Ему казалось, что такой крепкий воин должен прожить долго, очень долго, пусть и со своей культей вместо ноги. Оказалось, человек может умереть от царапины. Эсыг рассадил себе руку, царапина воспалилась, но старый воин все не обращал на нее внимания, - до тех пор, пока не вздулась и не почернела вся рука. Через два дня он умер, так и не придя в сознание. Нелепая смерть.

Правда, после этого рассказа Илуге с сомнением ощупал свою руку и все-таки решился показать ее Элире. Однако все немалое искусство жрицы не помогало. Рука оставалась синей и как будто неживой. В самой ране плоть была какой-то тошнотворно-серой и никак не хотела заживать. Элира хмурилась, все порывалась что-то сказать, а потом замолкала.

Однако у этого поклонения, которым его окружили косхи, как выяснилось, была и обратная сторона. Довольно скоро Илуге обнаружил, что, куда бы он ни собрался, за ним неотступно следуют пара-тройка косхских воинов. Это ужасно раздражало и его, и, тем более, Бозоя, который в результате не выдержал и приказал Илуге сидеть в юрте, когда отправлялся размяться со своими. Илуге пришел в бешенство, и напрямую спросил у Эрулена, который теперь бывал у них часто, зачем его преследуют. После той, выпущенной из тальника, стрелы, Илуге имел все основания быть подозрительным.

К его удивлению, Эрулен только расхохотался:

–  Эва, герой! Как же за тобой не следить? Вдруг ты опять лишишь нас нашего великого покровителя?

Сказано было не без ехидцы, но злиться на Эрулена Илге не мог. Когда первое возбуждение и изумление схлынули, он был первым из косхов, кто на людях показал, что принял нового Илуге: пригласил обоих на охоту. Вел себя спокойно и по-дружески, словно ни прошлого Илуге, ни его удивительных…гм…превращений не существовало. Потом пару раз заходил, заводил разговоры. Потихоньку он перестал казаться Илуге грозным и далеким, как когда-то: молодой еще воин, чуть больше тридцати. Опытный. Резкий, когда надо, и до отказа набитый разными скабрезными шуточками. Дружить с ним было легко, особенно когда он сам хотел этого. И дружба эта Илуге с Чиркеном, признаться, льстила.

Где-то в середине лета они поехали с Эруленом и его дружиной пострелять куланов - диких ослов, которые водились на восточных границах с ойратами. Добыча оказалась легкой и обильной, возвращаться не спешили, вялили мясо, выделывали шкуры. Илуге и не заметил, как оказался с Эруленом наедине за ленивой беседой в один из тех роскошных теплых вечеров, ради которых, наверное, и стоит жить на свете. Степь переливалась алыми закатными красками, легкий ветер гнал травы в неугомонном беге. Илуге лежал, сунув травинку в рот и мечтательно смотрел, как в небе зажигаются звезды.

–  Скучаешь?
– спросил Эрулен.

–  Угу, - мысли Илуге текли где-то далеко.

–  Сестру свою рыжую еще замуж-то не отдал?
– как бы невзначай спросил Эрулен. Илуге насторожился, вспомнил кое-что старое. Помнится, брат вождя хотел выкупить Яниру у Хорага…

–  Еще нет, - коротко ответил он.

–  Э-эх, хороша же девка, - мечтательно сказал Эрулен, - Хотел я ее себе забрать, а только упорхнула птичка-то, - вождь хмыкнул.

Вроде бы беззлобно. Илуге не знал, как поддержать его шутку. Если это вообще шутка.

–  Только не говори мне, что ее еще никто не посватал, - все равно не поверю, - продолжил вождь через какое-то время, - Как, удивляюсь я, у тебя ее джунгары-то не выкрали еще.

Илуге поежился, подумав о том, что оставил сестру одну - в глазах джунгаров Баргузен за опекуна и защитника не сойдет. Одна надежда на Онхотоя.

–  Они меня приняли как джунгарского воина, - неохотно сказал он, - А значит, и все мое.

–  Ну-ну, не ерепенься, - добродушно бросил вождь, - Может, я из своего интереса спрашиваю?

–  Она теперь не рабыня, - Илуге все меньше нравился этот разговор.

–  Не рабыня так не рабыня, - охотно согласился вождь, - Ты что же, решил ее до смерти в девках держать? Самый сок уже, пора замуж выдавать. И думать соотвественно. Может, я сватов заслать хочу, а ты бурчишь, как медведь разбуженный… Плоховат из тебя посаженный отец получается, - вождь оскалился в белозубой улыбке.

–  У тебя ж две жены уже, - невпопад брякнул Илуге.

–  О-хо-хо!
– захохотал Эрулен, - Где две, там и три! У нас в степи, сколько прокормишь - столько и бери, была б охота! А что, могу и посватать, коли отдашь девку-то!

Илуге судорожно сглотнул. Ну вот, опять начинается. Провались оно все пропадом! Родилась бы уродиной - не пришлось бы теперь выворачиваться. Военному вождю-то - поди откажи.

–  Э-э… рано еще об этом говорить, вождь, - невыразительно промямлил он.

–  Кабы потом поздно не было, - снова хохотнул Эрулен, - Оглянуться не успеешь - а девка-то уже непраздна! Дело недолгое, одну оставил, поди!

–  Не одну, - буркнул Илуге.

–  Иную хоть с полком оставляй, все лазейку найдет, - хмыкнул Эрулен, явно поддразнивая Илуге, - Вон, у Амдо, вождя ичелугов, говорят, восемь девок, дак одна из них недавно ему в подоле принесла, а от кого, до сих пор неведомо!

–  А это правда, - после недолгой паузы решился Илуге, - что у ичелугов теперь мальчики не рождаются?

–  Правда, - посерьезнел Эрулен, - Мужчин у них совсем мало осталось. И ихних девок другие племена тоже в жены не берут - боятся, что проклятье на них перекинется. Тому уж четырнадцатый год пошел. Как лханнов они порезали, так и…Одним куаньлинам поганым с того выгода вышла. Должно быть, это они же порчу и навели!

Вождь в сердцах сплюнул. С его лица сошло обычное шутливое выражение, глаза недобро прищурились.

–  Куаньлинам?
– медленно переспросил Илуге. Сердце гулко стучало у него в груди, но он старался, чтобы голосо звучал буднично, ровно.

–  А кому же?
– зло бросил Эрулен, - Ичелуги им всю добычу и сбыли тогда. Уговор у них был. Да только с куаньлинами уговариваться - что самому на себя рабский ошейник одеть! Эх, дураки же ичелуги - второй раз по тому же льду идут, снова с куаньлинами в одной упряжке! Надеются на ургашских богатствах отыграться…

–  Так, значит, это куаньлины хотели, чтобы лханнов вырезали? Зачем?
– Илуге чувствовал, что начинает задыхаться. Его мир стремительно переворачивался с ног на голову, перед глазами плавали разноцветные пятна. Прав был хан Темрик - телок он неразумный, телок, что рогами воздух бодал! Прав, когда сказал, что у него на самом деле нет выбора! Потому что выбор - это то, что воин и мужчина делает осознанно. Только тогда такой выбор благословляет Небо. Столько времени потеряно, столько бесплодных усилий! И почему раньше ему даже в голову не приходило расспросить того же Эсыга об этом? Илуге стиснул зубы, чувствуя, как к горлу подкатывает горечь.