Е. П. Блаватская. История удивительной жизни
Шрифт:
Одна её особенность часто доставляла неприятности: у Елены была привычка говорить людям в лицо всё, что она о них думала, чего в приличном обществе делать не принято. Этим она «шокировала многих людей и ставила своих родных в крайне неудобное положение». Вместе с тем, «она была так добра и отважна, что с лёгкостью решилась бы отдать и сделать всё, что угодно, для друга, нуждающегося или несправедливо обиженного человека». «Она совершенно не помнила причинённых ей обид и зла» [70] [71] .
70
Годы спустя один из её учеников вспоминал: «Удивительной особенностью Е. П. Блаватской было то, что она никогда, ни разу в жизни не держала зла и не обижалась на критику. В её поведении не было ни намёка на раздражение или неодобрение в отношении событий минувших дней. Любой проступок моментально стирался начисто и забывался, как только становился прошлым». (Бертрам Кейтли. Воспоминания о Е. П. Блаватской. С. 25.)
71
Желиховская В. П. Правда о Елене Петровне Блаватской. Ребус, с. 245, 247.
Глава 7
Рождество на Украине
Следующей весной семья Ган воссоединилась на Украине. В распоряжении Елены Андреевны были просторные комнаты, в которых она могла писать. Вера вспоминает, что «единственным досугом её матери был писательский труд; её отрадой и утешением стали подрастающие дети, на которых она сосредоточила все свои чаяния и надежды» [72] .
Елена Петровна решила изучать немецкий и начала брать уроки у Антонии три раза в неделю. Восхищённый замечательными успехами дочери, Пётр Ган воскликнул: «Достойный потомок своих славных предков, немецких рыцарей рода Ган-Ган фон Ротерган, которые не знали другого языка, кроме немецкого» [73] [74] .
72
Желиховская В. П. Правда о Елене Петровне Блаватской, с. 246.
73
Биография Миде не только рисует образ матери Е. П. Блаватской, равнодушной к дочери, но и утверждает, что отец тоже был с ней холоден. Пытаясь компенсировать отсутствие ласки со стороны отца, считает Миде, Елена фантазировала, будто провела с ним три месяца в путешествии по Лондону и Парижу.
74
Желиховская В. П. Как я была маленькой, с. 117.
Осенью Елена Андреевна серьёзно заболела. Доктор Бенценгер советовал ей немедленно ехать лечиться в Харьков, но она решила подождать до весны и поехать в Одессу, где у неё было много друзей.
Автобиография Веры «Как я была маленькой» [75] рисует сокровенную картину последнего Рождества, которое дети провели с матерью [76] .
Пришла зима. Занесло, замело все поля, все дороги снегом… Заперлись, законопатились окна и двери, затрещал яркий огонь в печках; пошли длинные-длинные вечера, а серые деньки замелькали такие коротенькие, что невозможно было успеть покончить уроков без свечей.
75
Изначально Вера писала рассказы для своих детей. Однако уже через несколько лет истории о Вере и Елене (Лёли, или Лоло) читали дети со всей России.
76
Желиховская В. П. Как я была маленькой, с. 214–216.
До самых рождественских праздников я не запомнила ни одного случая, который бы сколько-нибудь нарушил однообразие нашей жизни. Перед Рождеством папа ездил в Харьков и навёз оттуда всем подарков и много чего-то, что пронесли к маме в комнату под названием кухонных запасов. Занятые своими книжками с картинками, мы не обратили на это никакого внимания.
Вечером нас позвали в гостиную, где мы увидали, что все собрались при свете одной свечи, и ту папа задул, когда мы вошли.
– Что это? Зачем такая темнота? – спрашивали мы.
– А вот увидите зачем! – отвечала нам мама.
– Не шевелись! – сказала Антония, повёртывая меня за плечи. – Стой смирно и смотри прямо перед тобою.
Мы замерли неподвижно в совершенном молчании… Я открыла глаза во всю ширину… но ничего не видала.
Вдруг послышалось шуршание, и какой-то голубой, дымящийся узор молнийкой пробежал по тёмной стене.
– Это? – вскричали мы.
– ! Смотрите, какой у мамы огненный карандаш! Что она рисует! – раздался весёлый голос папы.
На стене быстро мелькнуло лицо с орлиным носом, с ослиными ушами… Потом другой профиль, третий… Под быстрой маминой рукой змейками загорались узоры, рисунки…
– Читайте! – сказала она.
И мы прочли блестящие, дымившиеся, быстро тухнувшие слова: «Лоло и Вера – дурочки!»
– Ну вот ещё! – с хохотом закричала Лёля, бросившись к маме. – Покажите, мамочка! Что это такое?.. Чем вы пишете?
– А вот чем! – сказала мама и, чиркнув крепче по стене, зажгла первую виденную нами фосфорную спичку. Серные спички явились в России в начале 40-х гг. Ранее того огонь выбивали кремнем.
Наступил канун 1842 г.
Скучный, пасмурный, грустный канун!.. Почти с самого утра мы всё были одни: мама – сказали нам, – нездорова, и зная, что она часто не выходит из спальни, когда больна, мы нисколько не удивлялись ни тому, что Антония целый день от неё не отходила, ни даже тому, что отец почти не показывался. Он только пришёл, когда мы обедали втроём с мисс Джефферс; поспешно съел свой борщ, посмотрел на нас через очки, улыбаясь, ущипнул меня за щёку, пошутил с Лёлей и ушёл, сказав, что ему некогда. После обеда мисс Джефферс исчезла тоже.
Мы с Лёлей уселись смирно в полутёмной комнате, вспоминая с затаёнными вздохами о наших прошлогодних праздниках, о подарках бабушки, о чудесной ёлке Горова, и недоумевая, сделают ли в Саратове без нас ёлку или сочтут Надю слишком большой для этого…
За окном, в жёлтом сумраке, быстро, частой сеткой, мелькали снежные хлопья, и ветер уж начинал подвывать в трубах свою тоскливую, ночную песню.
Не только я, но даже беззаботная, всегда весёлая Лёля присмирела…
Вдруг отворилась двери, вошла Аннушка с Леонидом на руках, а за нею – её толстая сестра, Марья… наша ключница и швея. Они обе, улыбаясь, сели у стенки, поглядывая то на нас, то на дверь, – словно ожидая чего-то… когда снова отворилась дверь, и мамина горничная, Маша, вошла с ещё более весёлым лицом…
– Барышни! – сказала она. – Идите скорее! Вас маменька к себе зовут!
– Ах! – вскрикнула тут Лёля, хлопнув себя по лбу. – Я знаю зачем!
И выпрыгнув за дверь, она бросилась к маминой комнате. Я, разумеется, за ней, но только добежав до порога спальной, поняла, в чём дело. Совсем неожиданная, разукрашенная ёлочка блистала огнями среди комнаты. Под нею лежали игрушки, а вокруг стояли мама, Антония, папа, мисс, и все улыбались, очень довольные, что, целый день провозившись с ёлкой, нас так искусно обманули [77] .
77
Желиховская В. П. Как я была маленькой, с. 217–220.
Глава 8
Горечь утраты
Наступила весна, и поскольку перемен в здоровье Елены Андреевны не было, она поехала лечиться в Одессу в сопровождении всех членов семьи, за исключением мужа, который не мог оставить службу.
История жизни матери Е. П. Блаватской описана биографом Екатериной Некрасовой, в том числе со слов доктора Бенценгера и Веры. Она пишет:
Несмотря на все заботы и усилия известного в Одессе врача Гэно, ей становилось с каждым днём всё хуже. Определённую роль в этом сыграли кровопускания, излюбленное средство врачей того времени… И без этого обессилевшая, она становилась всё слабее и ближе к могиле. Боясь не дожить до приезда родителей, Елена Андреевна начала писать прощальное письмо… Она горячо благодарила родителей за всё и умоляла мать не бросать внуков [78] .
78
Некрасова Е. С. Елена Андреевна Ган, 1814–1842, ч. 11, с. 573.
Приезд родителей и сестёр вдохнул в неё жизнь, и на этот прекрасный месяц она будто бы снова стала собой. Все так поверили в её скорое выздоровление, что начали строить планы о переезде в Саратов на постоянное проживание [79] . Мать и сёстры Елены Андреевны, Катя и Надя, отлично плавали и часто ходили купаться в Чёрном море. Так и Елена Петровна стала искусным пловцом.
Однако вскоре после этого наступило резкое ухудшение здоровья Елены Андреевны, и она скончалась на руках матери 24-го июня, на 29-м году жизни. Семья была убита горем, дети безутешны [80] . Смерть Елены Андреевны оплакивала вся читающая публика России. Критиком Белинским была написана следующая эпитафия:
79
Желиховская В. П. Как я была маленькой, гл. 35–37.
80
Желиховская В. П. Моё отрочество, ч. 1, гл. 1, с. 1–4.