Чтение онлайн

Примерно в то же время в Эдинбург из Кромарти приехал Хью Миллер — и оказался примерно в тех же условиях. Он был каменщиком и, исходя из наблюдений над камнями, с которыми ему приходилось работать, впоследствии написал книгу, которая оказалась весьма популярной — «Старый красный песчаник» (1841). Этот труд внес вклад в развитие геологии и в разворачивавшуюся в викторианскую эпоху дискуссию о сотворении мира и соответствии действительности книги Бытия. Высадившись в Лейте в 1825 году, Миллер получил работу в Ниддри и, в свою очередь, был встречен другими рабочими весьма угрюмо: «Поскольку сарай каменотесов был весь занят, когда я прибыл, меня поставили обтесывать камень прямо при входе, на солнце и ветру, а также на виду у других рабочих, которые отпускали в мой адрес презрительные высказывания, что раздражало больше, чем солнце и ветер». Они прицепились к тому, что Миллер был горцем: «За редкими исключениями все они относились ко мне враждебно и, похоже, считали меня законной добычей своего остроумия». Набожный кальвинист Миллер был поражен городскими привычками. Когда три его товарища получили плату за две недели (6 фунтов), они промотали все за одни выходные, истратив деньги на выпивку и женщин. Еще один парень из деревни, приехавший вместе с Миллером, уступил их насмешкам и по их примеру пустился в разврат. Когда он хвастал своими подвигами на этом поприще и даже подхваченным венерическим заболеванием, Миллер не поверил ему. Тогда парень показал свои язвы; Миллеру пришлось поверить. [268]

Свидетельства представителей рабочего класса, подобные этим, редки, и нам приходится опираться на наблюдения буржуазии, которые в то время, когда Шотландия мучительно переживала рождение современной экономики, приобрели характер какой-то мании. Почти в каждой стране, до сегодняшнего дня, индустриальная революция была необходимым, но весьма болезненным явлением. Люди оказывались вырваны из привычного образа жизни и выброшены в новую в полном одиночестве и — что касалось самых низших слоев — деградировали. Возможность беспорядков, а по сути революции в таких условиях очевидна. В Британии ее удалось избежать благодаря благотворительной деятельности и политическим мерам, направленным на выявление проблем и их решение. По этим причинам документов об условиях труда в то время появилось множество.

Однако мы уже видели, что в Эдинбурге и более удаленных от побережья районах имелись проблемы с промышленными «бунтами», часто описываемыми в академической литературе, в особенности более старого, марксистского толка. Основным занятием населения была добыча угля, которая в то время практически не совершенствовалась. В штольнях Мидлотиана рабочие добывали уголь тем же способом, что и их предки с самого Средневековья. Геологическая обстановка была крайне неблагоприятна, угольные пласты тонкие и сырые, шахтерам приходилось часто стоять или даже лежать в воде, пока они отбивали уголь кирками. Архаичным было и распределение труда в семье. Если отец отсутствовал на рабочем месте по болезни или даже просто из-за похмелья, жена и дети заступали на его место. Обычно отбитый уголь приходилось выносить на поверхность; кто-то подсчитал, что это то же самое, как карабкаться на вершину Седла Артура с весом примерно пятьдесят килограммов четыре раза в день. Эта работа уродовала юные тела, и многие шахтеры заболевали силикозом или, как это еще называли, «черной мокротой». Средняя продолжительность жизни составляла тридцать четыре года по сравнению с пятьюдесятью для рабочих на фабриках. Детям приходилось начинать работать как можно раньше, иногда даже в пять или шесть лет. В 1840 году в шахты направили королевскую комиссию. После ознакомления с документами, составленными ею, парламент запретил работать под землей женщинам и девушкам, а также мальчикам младше десяти лет; с десяти до тринадцати лет разрешалось работать не больше двенадцати часов в день.

Сведения эта комиссия собирала, в частности, в Либертоне — ныне это зеленый пригород Эдинбурга, тогда же он был шахтерской деревней. Выяснилось, что дети работали не меньше взрослых. Джанет Камминг, одиннадцати лет, рассказала, что «работает с отцом уже два года. Отец встает в два ночи, я встаю с женщинами в пять и возвращаюсь в пять вечера, работаю по пятницам весь вечер и возвращаюсь в пять утра». У Агнес Рейд, четырнадцати лет, все было еще хуже: «Я ношу уголь на спине. Не знаю, сколько он точно весит, но это больше центнера (британского. — Авт.). Это очень тяжелая работа, мы часто плачем. Почти никто из девушек ее не любит. Я бы с гораздо большей охотой пошла в прислуги, но думаю, что нужна своему отцу».

Мальчики, отбивавшие уголь киркой, трудились столько же, сколько и взрослые мужчины. Джордж Рейд, шестнадцати лет, говорил: «Я отбиваю уголь уже шесть лет. Пласт толщиной в двадцать шесть дюймов и мне приходится работать, неудобно извернувшись. Мужчинам, которые работают с этим пластом, приходится лежать на боку. Отец взял меня в штольню рано, чтобы я не попал в городе в плохую компанию. Это ужасно тяжелая работа». Джон Кинг, двенадцати лет, даже не ел как следует: «Я работаю все время, пока нахожусь в штольне, и потом получаю капусту или овсяную кашу. Работа такая тяжелая, что отбивает весь аппетит. Я спускаюсь в штольню в три часа утра, но ухожу из дома в два, а возвращаюсь в четыре или шесть вечера». У Александра Рида, двенадцати лет, свободного времени было еще меньше: «Я спускаюсь в штольню в два-три часа утра и рублю до шести вечера. После этого я наполняю вагонетки и ставлю их на рельсы… Вначале мне все время хотелось задремать в штольне, но теперь уже нет. Это ужасная работа. Я работаю с тридцатидюймовым пластом и мне приходится изворачиваться или работать, лежа на боку». Для Джона Джеймисона, двенадцати лет, рабочий день не заканчивался и после такого труда: «Я отбивал уголь вместе с моим отцом два года, привык к этому, не имею ничего против, только уж больно долго приходится работать. Я никогда не работаю меньше, чем с четырех утра до шести вечера, иногда всю ночь. Я хожу в ночную школу мистера Робертсона в Клейбернс, учиться читать и немножко пишу». Приходится только удивляться тому, насколько связно, пусть и безыскусно, эти дети умели выражать свои мысли, и еще более тому, как после долгих часов тяжкой работы они все же шли в школу — хотя для Дэвида Нейсмита, двенадцати лет, это было слишком: «Я работаю в штольнях пять лет, мне пришлось пойти работать, потому что отец слег с больной грудью, то есть он работал в плохом воздухе… Работа очень тяжелая, и я часто слишком устаю, чтобы вспоминать уроки». Уильям Вудс, четырнадцати лет, возможно, был жертвой силикоза: «Я в штольне уже три года. Я отбиваю уголь и оттаскиваю его на околоствольный двор. Я заступаю на работу в три утра и возвращаюсь в шесть. Это плохая работа, после нее я чувствую себя больным и вымотанным. Она мешает дышать». [269]

Трудности, с которыми сталкивалось население в сельских районах, составляли неразрывное целое с трудностями, с которыми боролось население в городе. Семьи из-за города, отправлявшиеся в столицу искать лучшей участи, не находили таковой, если оседали в Старом городе Эдинбурга, в котором теперь жили только бедняки, не имевшие выбора. Преподобный Джон Ли, священник собора Святого Жиля в 1830-х годах, сам был сыном ткача из Мидлотиана и оставил нам свидетельства о жизни в городе настолько душераздирающие, что они привлекли внимание Фридриха Энгельса, который в 1844 году процитировал его в своем сочинении «Положение рабочего класса в Англии»: «Я видел в свое время много бедности, но никогда не видел такой нищеты, как в этом приходе». У многих бедняков не было личных вещей, даже несмотря на то, что некоторые из них получали самое значительное вспомоществование, которое церковь могла им предложить. Ли мог назвать «78 домов, в которых не было кроватей, а в некоторых не было даже соломы». Он припомнил, как «две шотландских семьи, приехавшие в город в поисках работы с промежутком в два месяца, жили в каком-то жалком подобии погреба»; некоторые из их детей уже умерли. Все время они проводили во тьме, и «в одном углу была маленькая связка соломы для одной семьи, и другая — в другом для второй семьи. В углу стоял осел, которого устроили так же, как и этих бедолаг. Даже каменное сердце облилось бы кровью при виде такого скопления убожества в такой стране». [270]

Шотландский закон о бедняках делал Ли ответственным за прихожан, находившихся в подобном состоянии. Однако этот закон не стал менее жестоким с 1579 года, когда был принят впервые. Даже теперь он запрещал помогать здоровым людям, которые просто потеряли работу, чтобы им не расхотелось ее искать. Выплаты, производившиеся в пользу достойных бедняков, делались за счет налогов и благотворительных пожертвований, но вольные граждане Эдинбурга по-прежнему не любили выкладывать деньги ради бедняков. Ли подчеркивал, что даже эти выплаты едва ли могли помочь делу, пусть по закону и можно бы черпать средства из более щедрого источника. Дело в том, что мир изменился с 1579 года. Тогда страной правил стабильный ритм традиционного сельского хозяйства, теперь — изменчивая природа современной коммерческой деятельности. Кризис мог приключиться и тогда, но, по крайней мере, сельское общество держалось благодаря лежавшим в его основе вековым структурам, а в городе бедняки вели слишком нестабильный образ жизни, чтобы сформировать что-то, что можно было бы назвать общиной.

В начале XIX века помощь обычно требовалась примерно тысяче человек, не попавших ни в какие благотворительные учреждения. Чтобы претендовать на пособие, приходилось доказывать, что ты родился в Эдинбурге. Однако уже в 1743 году приходы Эдинбурга объединили средства и построили большой работный дом рядом с воротами Бристо (в одном из тупичков там до сих пор сохраняется крыло этого здания). Этот работный дом стал тем местом, куда собирали нищих, чье присутствие в общественных местах было нежелательно. Даже по местным меркам вонь там была «в высшей степени тошнотворной». В доме содержалось 700 подопечных. Требования к поступавшим были весьма строгими. Во-первых, они должны были «по закону иметь право получать помощь от города как нищие», как раньше; затем принимали тех, кто мог принести с собой собственные одеяла или мебель, которых всегда не хватало; затем — сирот, затем — вольных горожан и членов их семейств в стесненных обстоятельствах, а затем уже всех, для кого оставалось место. Встречали неприветливо. Живущим в работном доме полагалось носить блеклую голубую униформу. Их кормили только овсяной кашей, похлебкой и хлебом. И все же управляющие даже при таком спартанском режиме были перегружены заботами. Мало того, что нищие были достаточно беспокойной публикой, но к ним присоединялись и пациенты, выпущенные по причине неизлечимости из Королевского лазарета и обычно кончавшие свои дни здесь, поскольку им больше некуда было идти. Под публику, неудачно названную «испорченной», был отведено большое отделение. Сумасшедших помещали с глаз долой в подвал — именно там умер поэт Фергюссон. Ничто в этом работном доме не вызывало у благотворителей желания жертвовать хоть какие-то средства. [271] Скотт в «Эдинбургской темнице» намекал на жестокость, которая была там совершенно обычным делом. Персонаж романа Мэдж Уайлдфайр часто в своем безумии говорит правду, и вот что она поет о пребывании в работном доме:

И даже это еще было не самое дно общества. На улицах оставались проститутки. Фергюссон их, конечно, знал.

В 1793 году издатель Крич сообщал, что теперь в Эдинбурге несколько сотен подобных женщин, в то время как в 1763 году во всем городе было только пять или шесть борделей: «Можно пройти от замка до дворца Холируд… в любой час ночи и не встретить ни одной уличной женщины». Ему трудно поверить. На этих страницах мы уже говорили о том, что в Эдинбурге проституток насчитывалось предостаточно, по крайней мере с XVI века, по причине того, что в городе у бедных девушек было мало возможностей заработка, а мужчин, проводивших время в столице в одиночестве по той или иной причине, было много. Однако общество признало факт существования проблемы только в 1797 году, когда в городе открыли Эдинбургский институт Магдалины, чтобы забрать проституток с улиц и сделать из них честных женщин, например прачек. Большинство бежало от работодателей, девушкам не нравилось, что те относились к ним свысока; имелись и более легкие способы заработать на жизнь. [274]

Тем временем в 1776 году (то есть посредине того отрезка времени, о котором говорит Крич), Босуэллу ничего не стоило потешить свою похоть, когда это требовалось. Он выпивал, затем отправлялся в переулки и тупички выбирать женщину. С 25 ноября того года он делал так (или собирался делать) три ночи подряд. В первый раз он «возвращался домой в пять; я встретил на улице молодую стройную шлюху в красном плаще и пошел с ней в Бэафут-Паркс [рядом с площадкой, где велось строительство Нового города] и совокупился с нею как безумный. Это было краткое и почти нечувствительное удовлетворение похоти». Во второй раз на Хай-стрит он встретил «пухленькую девку, что звалась Пегги Грант. Такой холодной ночи, как тогда, я и не припомню. Мы вышли в поле позади Реджистер-офис, и я отважно возлег с нею. Это был отчаянный риск». На третью ночь «девушка, с которой я был накануне, сказала мне, что живет в тупике Стивенлоу, и, пойдя навстречу моим желаниям, согласилась быть там примерно в восемь вечера на тот случай, если я буду проходить мимо. Я подумал, что после вчерашнего вечера не подвергнусь большей опасности заразиться, если получу удовольствие еще раз на следующий же вечер, поэтому пошел, но ее там не было». Имя совпадает не полностью, но она может быть одной из девушек из «Беспристрастного списка дам для удовольствий из Эдинбурга», ходившего по рукам в 1775 году: «Эта дама миниатюрна, с черными волосами, круглолицая, с относительно здоровыми зубами, около двадцати четырех лет от роду. Принося жертвы в храме любви, она весьма застенчива и искусна». Как бы то ни было, Босуэллу пришлось не солоно хлебавши отправиться домой к жене и маленькому сыну. Новый город оказался бы для него настоящим раем, поскольку не пришлось бы больше совокупляться под открытым небом суровыми эдинбургскими зимами. В садах Нового города было место для лачужек, а в домах — меньше окон, сквозь которые его могли бы заметить, как в Старом городе. Главный риск, по его словам, состоял в возможности заразиться венерической болезнью — и это в эпоху, когда все средства от этих болезней были болезненны и бесполезны. Умер он в 1796 году, вероятно, от вызванной гонореей почечной недостаточности. [275]