Чтение онлайн

Он пишет: «Мозг – только орган психической деятельности, человек – её субъект… познаёт и изменяет мир не мозг, а человек» [11] . Он же ранее замечает: «Мозг – только орган психической деятельности, а не её источник. Источником психической деятельности является мир, воздействующий на мозг» [12] . Таким образом, мир признаётся источником, а человек – субъектом. Но в таком случае субъект не может быть активным началом психической деятельности.

Например, есть некий вид деятельности, который мы можем назвать «вождение автомобиля». Кто или что является источником этой деятельности? С одной стороны, автомобиль не сдвинется с места без двигателя и топлива. Следовательно, источник движения автомобиля должен быть в работающем двигателе. Но при этом водитель обладает некоей свободой действий. Например, он может припарковать машину, и движения снова не будет. Вынося источник психической деятельности за пределы субъекта, Рубинштейн по духу следует диалектическому материализму, но при этом обескровливает субъекта. Граница между субъектом и миром, между человеком и обществом оказывается почти прозрачной.

Субъект для нас дан как источник психики, поэтому, говоря о субъекте, мы всегда говорим и об источнике психической деятельности, то есть, значит, и о мире в том числе. Но субъект каким-то образом обособлен от мира, хотя и является, как принято полагать, его частью. Чтобы уйти от затруднения, где же провести границу между активным агентом и миром, Луман прибегает к весьма оригинальному способу. Используя упомянутую теорию аутопоэзиса, он как бы зацикливает активное (биологическое или социальное) начало само на себе. Оно начинает саморепрезентировать в рамках некоторого отношения «система – среда». И граница между системой и средой у Лумана определяется именно этим процессом саморепрезентации. Иными словами, живая клетка определяет себя сама тем, что строит свои мембраны и осуществляет деление.

На этом пути Луман столкнулся с двумя методологическими проблемами. Во-первых, он вынужден был разбирать терминологические завалы, оставленные предыдущими исследователями, которые подходили к теме активного агента с самых разных сторон, используя самые разные понятия. Он называет эти последствия «терминологическая окрошка». Во-вторых, ему приходится сделать выбор в пользу одной из теоретических моделей и на ней базировать свою социологическую систему.

Он пишет: «В отличие от общепринятых изложений теорий, заимствующих, если это вообще имеет место, из публикаций лишь небольшое число понятий, которым даётся определение в полемике с существующими толкованиями, чтобы в дальнейшем работать в контексте понятийных традиций, здесь требуется увеличить число привлекаемых понятий и дать им определение посредством соотношения друг с другом. Это касается таких понятий, как смысл, время, событие, элемент, отношение, комплектность, контингентность, действие, коммуникация, система, окружающий мир, мир, ожидание, структура, процесс, самореференция, закрытость, самоорганизация, аутопойеис [аутопоэзис], индивидуальность, наблюдение, самонаблюдение, описание, самоописание, единство, рефлексия, различие, информация, взаимопроникновение, интеракция, общество, противоречие, конфликт. Легко заметить, что такие традиционные теории, как теория действия и структурализм, утопают в этой „окрошке“. Мы сохраняем „теорию систем“ как фирменный знак, так как в области общей теории систем можно найти важнейшие предварительные разработки теории искомого типа» [13] .

Так Луман сохраняет теорию систем и уже в ней, как в старой печке, старается печь новые пирожки. Как бы по-новому он старается провести границу между субъектом и миром, человеком и обществом, полагая, что биологическая теория аутопоэзиса для этого подходит как наиболее общая модель. Но к чему это приводит? К тому, что, как сам он признаётся, возникает теоретический конфликт между психическим и социальным уровнем. С одной стороны, Луман утверждает, что психическое лежит в основе социального как его фундаментальное условие, но, с другой стороны, это психическое не может быть рассмотрено в рамках социальной науки. Он пишет:

«Тем самым то, что мы будем рассматривать как разные конституционные формы социальных систем, в конечном итоге переходит обратно в психические системы, а именно сводится к различию личной и социальной идентичности. Только благодаря умению индивидов пользоваться этим различием поверх интеракции возникает общество. Такие понятия всё-таки остаются социально-психологическими и непригодны для работы с особыми проблемами высококомплексных общественных систем, несводимых ни к индивидуумам, ни к их интеракциям.

Поэтому мы продолжаем исключать системную референцию психических систем из анализа социальных систем и понимаем различение общества и интеракции как различение разных видов социальных систем» [14] .

Итак, какой же в этом может быть смысл? Очень простой: активное психическое начало, которое промелькнуло, как тень, на пере Лумана, было мгновенно отброшено в сторону. «Умение индивидов», благодаря которому «возникает общество», оказывается недостаточно пригодным материалом для социолога.

И здесь мы подошли к тому существенному моменту, когда, рассуждая о современном человеке, о влиянии общества на человека, о методологии изучения человека и общества, мы сталкиваемся с необходимостью сделать следующий шаг. Невозможно понять современного человека и человека вообще, ни делая его «бескровным субъектом», который выступает лишь как медиум мира у С. Рубинштейна, ни рассматривая его как саморепрезентацию Варелы и Лумана, которая в конечном счёте оказывается био-социо-«материей». В обоих случаях упускается то, как обретает своё место что-то новое. Если субъект лишь отражает мир, то всё новое есть лишь постоянное повторение старого. Аналогично, по сути, происходит и с самопрезентацией. Единственное отличие может заключаться в том, что саморепрезентация способна допускать «ошибки», приводящие к изменениям. Но достаточно ли хорошо такое объяснение?

Можем ли мы назвать ошибкой то, что сделал Сократ, когда фактически потворствовал своей казни? Было ли ошибкой, когда Ясперс предложил немцам признать их вину и осмыслить её так, как она того заслуживала? То есть фактически совершить моральное самоубийство. Но не стало ли результатом этих двух и многих других подобных поступков не самоубийство, а, напротив, перерождение? Где искать смысл этих поступков? Была ли у них формальная сторона, благодаря которой мы могли бы сказать: «Да, это поступки, несомненно, особенные»? Как, в конце концов, отличить нарратив рядового поступка от нарратива того поступка, который опередит облик эпохи?

Представляется, что в таких переломных поступках себя являют не системные, а какие-то иные свойства природы. В них как будто обнаруживается онтологический раскол, расщепление. И как бы странно это ни звучало, но для описания таких явлений недостаточно терминологического аппарата и методов теории систем. Уже Луман высказывался о ней в духе, что он (Луман) сохраняет от неё лишь лейбл и стремится преодолеть её внутренние противоречия, пытается надёжно, раз и навсегда, разделить среду и активное начало. Но этого, как нам кажется, оказывается недостаточно. В системе такая граница никогда не будет надёжной.

Где заканчивается агент и начинается среда, в которой он функционирует? Понять очень непросто. И дело не только в том, что эта граница подвижна и сама является частью какого-либо динамического процесса, но и в том, что по своему духу любая система обозначает внутренние границы лишь условно – по факту во всех областях системы имеют место взаимодействия всех возможных типов, но в разной степени. Системе чужды непроницаемые образования, отделённые от остальной среды непроходимой границей. Фактически такая граница либо есть с самого начала как фундаментальное условие, либо её нет.