Чтение онлайн

Только бы с Валерой ничего не случилось. Да, может, он и убийца, но это озна-чает и то, что он сам ходит под смертью. Каждый день, каждый час. Что будет со мной, если с ним что-нибудь случиться? Дурацкая постановка вопроса. Получается, что я за-бочусь прежде всего о себе самой.

Я скучаю по нему. Мы сегодня виделись, а я уже скучаю. Когда он не здесь, мне кажется, что моя жизнь не полна, в ней чего-то не хватает — как в стене кирпича, как в срубе бревна, как у небес атланта. Я так по нему скучаю, Господи.

Марина Светлова, 19 лет, студентка 3-го курса географического факультета:

Валерия — сумасшедшая? Ну, что вы. Она была из тех приземленных людей, ко-торые никогда не сходят с ума. Фантазии в ней не было ни на грош. По-моему, она только и думала, что об одежде и косметике. Стоило у кого-то появиться обновке, как она обязательно спрашивала, почем купили и все такое. И то же самое с косметикой.

У нас был хороший курс. Было с кем обсудить новый спектакль или фильм, кни-гу хорошую, но Валерия была не из таких. Говорить с ней вообще было не о чем.

Мне кажется, такие люди с ума не сходят, разве что какое-то наследственное за-болевание, но у нее вроде бы ничего такого не было.

Инна Михайлова, 19 лет, студентка 3-го курса географического факультета:

Лера была отчаянная фантазерка. Не была она сумасшедшей, глупостей не гово-рите. А что у нее в дневнике написано, так это она так развлекалась. Ей бы в ролевые игры играть, но для этого она была слишком большой индивидуалисткой.

Я знаю ее еще со школы и давно уже поняла, что Лера про себя часто рассказы-вает всякие небылицы. Она врала не для того, чтобы лучше показаться, хотя и такое бывало. Чаще она врала просто так. Может, из-за того, что жизнь у нее была очень про-стая. Скучная у нее была жизнь, что и говорить, она же никуда даже не ходила. И парня у нее не было, ну, долго не было. По-моему, она до этого пресловутого Валеры вообще никогда с парнями не гуляла, хоть много про это рассказывала, придумывала себе ка-ких-то ухажеров. Между прочим, она так рассказывала, что не поверить ей было не-возможно. Потом уж выясняется, где правда, а где выдумки, а иногда так ничего и не выясняется.

А что до дневника…. Лерка очень любила такие вещи: изобразить, чего нет. Вот попросите ее представить себе разговор с Зевсом, она вам тут же все изобразит. Я же говорю, ей бы в ролевые игры играть. В школе, я помню, она писала себе письма и сама отвечала. В сущности, она ведь была очень одинока. И в школе у нее друзей не было. Ну, я только. Да и то, отношения у нас были больше поверхностные, в душу мы друг к другу не лезли. Вот она и придумывала себе жизнь.

А что она там в дневнике понаписала, не воспринимайте это всерьез. Она могла и не такое написать. У них в семье вообще было принято придумывать разные глупо-сти. Они то прозвища друг другу давали какие-то странные, знаете, папу у них звали Мурзиком, потом Бамбром, а маму — Лебедяшкой. А то они вдруг вывешивали ящик для переписки с выдуманными личностями. С другой стороны, они жили гораздо весе-лее, чем другие знакомые мне семьи.

Суббота

Из дневника Валерии Щукиной. Суббота, 8 декабря.

Я спала допоздна, просыпалась и, ленясь вставать, снова засыпала. Снилась мне всякая ерунда. Неприятная такая ерунда, противная. Я проснулась с тяжелой головой, было уже одиннадцать. За окном царила хмарь.

Завтракала я долго, пила чай и читала Фаулза. А потом пришел Валерка. Он с самого начала был какой-то не такой. У него лицо было — "в себе". Такое лицо у него было, когда я увидела его впервые. Единственное, что мне приходит на ум, когда я пы-таюсь описать его, это кантовская "вещь в себе". Никто этого Канта бедного не пони-мает, но до чего же выражение хорошее он выдумал. Валерка вообще именно "вещь в себе", он такой, его и Саша понять не может до конца. Но обычно он приходит ко мне, и лицо у него доверчивое, как у ребенка, глаза доверчивые, а теперь вдруг снова замк-нулась — не как закрывается дверь, а как затягивается просвет в облаках: открылось бы-ло и повеяло голубизной, но миг, и окно затянуло, и повсюду лишь мокрая серь.

Валерка принес бутылку коньяка, сам же почти все и выпил. Сколько в него спиртного вмешается, это же просто ужас. Он уже пьяный был, когда вдруг привязался ко мне.

— Знаешь, Лера, — сказал он, — чего я никак не могу понять? Что тебе от меня нужно? Ты пускаешь меня каждый день, а мы знакомы знаешь сколько? Восемь дней. Восемь дней, ясно? Некоторых за это время и в постель не уложишь, а ты мне позволя-ешь у себя чуть ли ни жить. Почему?

— Валера, что случилось? — спросила я шепотом.

— Я хочу — знать….

— Что знать?

— Ты не хочешь принимать от меня подарки. Позволяешь мне звонить даже поздней ночью, приходить в любое время, ни разу не попрекнула меня. Что тебе нужно от меня, Лера? Восемь дней, какие, на хрен, чувства могут проснуться за такое время? Что же тебе нужно?

— Валерка, ты с ума сошел?

Он опустил голову, обеими руками провел по волосам. Лицо его переменилось, стало усталым и совсем юным. Смешной он такой, и диковинный, в иные минуты он похож — до странности — на измученного подростка. А ведь ему скоро сорок.

— Валер, — сказала я, уже злясь, — ведь я даже не знаю, где ты живешь. Если ты не придешь больше, я даже не смогу разыскать тебя.

— Через Сашку, — буркнул он.

— Я не буду тебя искать. Если ты скажешь, что не хочешь меня видеть, я не буду тебя искать.

— Действительно не будешь?

— Нет.

— У тебя есть что-нибудь выпить?

— Н-нет, — я аж заикаться стала от неожиданности, — Тебе и так уже хватит, Ва-лерка.

— Мамаша нашлась… — пробормотал он.

— Что на тебя нашло? — спросила я. Он уже отходил, становился таким, как обычно.

— Лер, — начал он так, будто и впрямь собирался мне что-то сказать серьезное. Запнулся. Пробормотал, — Я спать хочу. Я лягу, ладно?

И посмотрел так — светлым тихим взглядом снизу вверх. Так ребенок смотрит на свою мать. Я постелила ему в спальне, задернула шторы, погрузив комнату в зеленый полумрак, а сама эмигрировала в зал и стала там смотреть телевизор.

Отчего-то я постоянно сижу и жду, когда Валерка проснется: и правда, устроил из моей квартиры себе спальню. Чего там по телевизору шло, я даже и не заметила, так, какие-то рожи говорящие. Я и не думала, и телевизор не смотрела, а чем я занималась, я и сама не пойму. Сначала я думала о своих родителях, но не всерьез, а совсем чуть-чуть. Просто вспомнилось мне, как папа покупал эту стенку, а мама она не понрави-лась. А потом у меня в голову все кружились и вертелись обрывки разных стихов, я их и не вспоминала, а они сами просто крутились, как крутиться в голове порой навязчи-вая реклама. А потом я услышала, как Валерка меня зовет.

Он был сонный, растрепанный. Лежит наискосок на кровати, одна рука свеси-лась, и смотрит на меня заспанными глазами.

— Ты что?

— Посиди со мной, — и голос такой глухой, вялый, сонный.

Я села на край кровати, Валерка сдвинулся, поерзал, устроил голову у меня на коленях и затих.

— Спи, — сказала я недовольным шепотом.

— Лучше расскажи мне стихотворение.

Перед словом «стихотворение» он вздохнул, словно ему не хватало воздуха.

— Какое?

— Какое хочешь.

И тогда я рассказала ему блейковского «Тигра» Маршаковский перевод, мне у него начало нравиться: тигр, о тигр, светло горящий!

Тигр, о тигр, светло горящий

В глубине полночной чащи,

Кем задуман огневой

Соразмерный образ твой?

В небесах или глубинах

Тлел огонь очей звериных?

Где таился он века?

Чья нашла его рука?

Что за мастер, полный силы,

Свил твои тугие жилы

И почувствовал меж рук

Сердца первый тяжкий звук?