Чтение онлайн

Что за горн пред ним пылал?

Что за млат тебя ковал?

Кто впервые сжал клещами

Гневный мозг, метавший пламя?

А когда весь купол звездный

Оросился влагой слезной, -

Улыбнулся ль наконец

Делу рук своих творец?

Неужели та же сила,

Та же мощная ладонь

И ягненка сотворила,

И тебя, ночной огонь?

Тигр, о тигр, светло горящий

В глубине полночной чащи!

Чьей бессмертною рукой

Создан грозный образ твой?

Я ждала, что Валерка на это скажет, а он вдруг сказал:

— Давай поженимся.

Сначала я даже не поняла. А Валера поднял взъерошенную голову и заглянул мне в лицо.

— Лер, извини, глупо пошутил. Что ты молчишь?

— Давай, — сказала я тихо, на одном выдохе.

Валерка посмотрел на меня так, будто проверял, здесь ли я вообще или растаяла в воздухе.

— Ты не передумаешь? — спросил он шепотом.

— Нет.

— У меня паспорт с собой, пошли подадим заявление. Лер?

— Пошли, — сказала я.

Странно все вышло и глупо. Валерка долго торчал в ванной, вышел бледный и с мокрыми волосами. Пришлось сушить его феном, правда, он порывался так пойти, но я это дело быстро пресекла. Неожиданно я почувствовала, что приобрела над ним какую-то власть. И ему это нравиться. Я сушила ему волосы, а он выгибался словно кошка, запрокидывал голову, стараясь заглянуть мне в лицо. Как ребенок, ей-богу! И глаза та-кие довольные.

— Да хвати, Лер, хватит, — сказал он, хватая меня за руку, — Сухие уже. Давай та-щи свой паспорт и одевайся.

На улице потеплело. День сегодня серый, влажный. Ветер то поднимается, то затихает. Серо-белый снежный покров лежит повсюду и отражается в нежно-сером не-бе. Или это с неба сходит сероватое сияние и заливает все вокруг.

Всюду строят ледовые городки и ставят елки. Множество людей в ватниках то-порами и пилами неторопливо стесывают лед, обращая простые ледовые плиты в жи-рафов, лошадей, медведей и вычурные завитушки. И на снегу, словно алмазы, лежат осколки льда.

Серое сияние небес. Тончайшие переливы от молочно-белого до молочно-серого. Деревья стоят, развесясь в разные стороны голыми ветками. Иногда зима быва-ет такой тихой, беззвучной, неспешной. Время в такие дни замирает, в воздухе витает стылая сырость. Новый Год приближается, надвигается на меня, и мне это совсем не по нраву. Я вообще не люблю праздники, по праздникам на меня нападает тоска.

О, боже, как же сегодня тихо, серо, спокойно. Хороший день сегодня, для зимы — хороший. В морозные ясные блистающие дни я чувствую себя неживой, а сейчас — ничего, нормально. Кажется даже — живая.

Мы шли не спеша, тихо, взявшись под руку. Пелена расходилась, показались края серо-белых облаков и меж ними призрачная синева, скорее даже намек на синеву. А через минуту пелена снова сомкнулась и ничего уже не было видно, одна висела над нами нежно-молочная серь. Иногда задувал ветер, но не такой, как вчера. Ох, вчера был ветрище. Сразу вспоминается плач Ярославны: "О, ветре, ветрило! Чему господине на-сильно веяшы?". За орфографию не ручаюсь, конечно.

Мы шли, и в груди моей нарастало затаенное, странное чувство. Я думала о том, что ощущал мой отец в тот момент, когда его Ниниана сошла к нему с небес и, прекло-нив перед ним колена, сказала: я вся твоя, маг, возьми меня и защити меня, маг. Что у него было на душе, когда он впервые увидел ее, увидел не такой, какой она стала по его воле, а такой, какой она была подлинно? Что он почувствовал, когда увидел ее, когда Ниниана, вся лунный свет и трепетанье, шагнула к нему с небес? "Святой поднялся, обронив куски молитв, разбившихся о созерцанье"? Я думаю, это слабо сказано. Прав был тот неведомый старик из телефона, вовсе не куски молитв он обронил. Быть мо-жет, весь мир его, вся жизнь его разбились в тот миг, когда он увидал ее, зверя точено-белого, облитого лунным сиянием, когда невозможный этот зверь склонил перед ним гордую голову с лунно-белым рогом. Ухнет, пожалуй, вселенная, когда тебе доведется увидеть такое, когда к твоим коленам придет — Ниниана.

Из английских баллад, с их лужаек зеленых,

Из-под кисточки персов, из смутного края

Прежних дней и ночей, их глубин потаенных,

Ты явилась под утро, сквозь сон мой шагая?

Беглой тенью прошла на закате неверном

И растаяла в золоте через мгновенье, -

Полувоспоминание, полузабвенье,

Лань, мелькнувшая зыбким рисунком двухмерным.

Бог, что правит всем этим диковинным сущим,

Дал мне видеть тебя, но не быть господином,

На каком повороте в безвестном грядущем

Встречусь я с твоим призраком неуследимым?

Ведь и я только сон, лишь чуть более длинный,

Чем секундная тень, что скользит луговиной.

Мы шли по серой и сырой улице, а в груди моей что-то трепетало и билось, буд-то туда засунули огромную птицу. Я знаю, что мой отец и вполовину не ощущал того, что чувствую я. А чувствую я себя так, словно в мои подставленные ладони пал целый мир, хрупкий прозрачный шар — так доверчиво — в мои ладони. И сердце в моей груди замирает-замирает-замирает и, кажется, сейчас остановится. Я не слышу, не ощущаю своего сердца, но зато очень хорошо я ощущаю эту дурацкую птицу — или там не пти-ца? Есть у меня подозрение, что там брыкается целая лошадь и того и гляди вырвется наружу, разорвав меня пополам. А Валерка вдруг остановился и спросил:

— Лер, а ты не передумаешь?

— Нет, — сказала я испуганно, — А ты?

— Я-то нет.

— Валер, — сказала я, — из меня выйдет плохая жена.

Но он закрыл мне рот ладонью.

— Молчи, ясно? Пошли, — и, крепко взяв меня за руку, потащил за собой.

Мы подали это дурацкое заявление. Но я не думаю, не боюсь, как это я буду чьей-то женой, вести какое-то хозяйство, а я всегда боялась этого. Я ведь ничего не по-нимаю в обыденности. Но я не думаю — об этом. Так — не будет. А как будет — я не знаю.

Валерка долго еще сидел у меня сегодня. Точнее, не сидел, а лежал. Растянулся на диване в зале, как половичок, руку за голову закинул, одним глазом смотрит в теле-визор, другим на меня. А потом он задремал. Я выключила телевизор, села на пол ря-дом с диваном и, обняв колени руками, стала смотреть на Валерку.

Он спит как ребенок. Лицо его так безмятежно. В углах губ синева. Боже мой, как тихо он спит! Когда он лежит вот так, мне хочется умереть. Это чудо выше моих слабых сил.

Я представляю себе, как мой отец входил в спальню, садился и смотрел на спя-щую жену свою, на ее непостоянный, изменчивый, ускользающий облик, который соз-дался по велению его слова. Как он смотрел — в эти черты, которых не было доселе, смотрел, зная, что за ними скрывается зверь дивный, больше, чем зверь, больше, чем человек.

Я смотрю на Валеру и вижу — высшее. Как молодому Джолиону, мне хочется сказать: "И это будет моим. Мне страшно!". Такое бывает в любви, в той старинной, давно вышедшей из моды любви, которая постигла меня. Теперь-то в моде лишь сексу-альная совместимость. А была когда-то такая любовь, в которой один всегда был выс-шим. Поклонение — дурацкое слово, но иначе, пожалуй, не скажешь. Я поклоняюсь ему, как отец мой поклонялся моей матери.

Не прав ли я? Ты, тот, кто горечь жизни

Из-за меня вкусил, отец мой, ты