Единственная женщина
Шрифт:
— Сумку-то, сумку, девушка! — кричала проводница сквозь лязг трогающихся с места вагонов. — Ловите, молодой человек, и пальто еще! Глядите, вымажете, пальто-то светленькое какое, жалко же!
Эти мгновения — когда она бежала по коридору через весь вагон, когда смотрела на Юру сквозь мокрую пелену снега и разглядела любимые искорки в глубине его глаз — запомнились ей на всю жизнь той невероятной ясностью сознания, которую приносит только нечаянное счастье…
«…Неужели бывает такая мокрая метель?» — думала Лиза, глядя, как огромные тяжелые хлопья лепятся к лобовому стеклу «форда».
Выйдя с Юрой на привокзальную площадь, она едва узнала его машину — забрызганную грязью до самой крыши, с огромными серо-коричневыми наростами внизу.
— Какой это город? — вдруг спросила она, всмотревшись в большое здание вокзала, огромный пешеходный мост, нависший над путями.
— Орша. — Юра обнял ее покрепче. — Садись, моя хорошая, поехали — и забудь город Оршу навсегда.
— Почему? — спросила она.
— Потому что я не забуду. Значит, ты можешь забыть все это навсегда. Если сможешь…
Он снова посмотрел на нее с той робостью, которую она заметила в его глазах там, на перроне — словно ожидал от нее ответа.
— Я забуду город Оршу, Юра, милый, забуду навсегда…
Это она произнесла уже непослушными, ватными губами: только теперь, в тепле машины, чувствуя рядом тепло Юриного дыхания, она ощутила наконец, что напряжение отпускает ее — и тут же голова у нее закружилась, все поплыло перед глазами…
Так и запомнилась ей эта пустынная февральская дорога: мокрые хлопья упорно лепятся к лобовому стеклу, Юрины руки лежат На руле.
Кажется, ехали довольно быстро. Время от времени он обнимал ее и одновременно прикасался пальцами к ее лбу — быстрым, мимолетным движением.
— Может быть, разложить сиденье, поспишь? — спрашивал он, но Лиза отрицательно качала головой: ни на какой сон и отдых она бы не променяла эти мгновения рядом с ним, счастье всматриваться в его лицо, освещаемое фарами редких встречных машин.
Он казался ей сосредоточенным — но не столько на дороге, сколько на каких-то своих мыслях. Впрочем, она чувствовала, что он думает о ней, и каждый его взгляд в ее сторону подтверждал это.
И вдруг она заплакала — неожиданно, совсем неожиданно, она сама не могла понять, как это получилось! Ведь она совсем не плакала всю эту ночь, слез просто не было, она и сейчас даже не думала об этом — и вдруг они хлынули ручьем, спазмы сжали ей горло, всхлипы вырвались помимо воли…
Юра тут же свернул к обочине; взвизгнули тормоза.
— Поехали… Поехали… ничего… сейчас… — попыталась произнести Лиза, схватившись за рукав его свитера.
Но он не обращал внимания на ее просьбы — он прижал ее к себе в таком неостановимом порыве, сдержать который было невозможно.
— Лиза, прости меня! — вырывалось из его губ в короткие мгновения между поцелуями. — Этого не будет больше никогда, прости меня!
Сначала ее колотила мелкая дрожь, она не могла сдержать слез, как ни старалась — но постепенно, словно подчиняясь его поцелуям и словам, слезы остановились сами собою, и она затихла в его объятиях, прислушиваясь к его прерывистому дыханию и бешеному биению его сердца возле своего виска.
Они доехали до кольцевой как-то незаметно. И вдруг огни Москвы открылись перед ними — сразу, словно подарок, сквозь тусклый свет февральского утра!
Кажется, она пролежала в кровати неделю — в горячке, в воспаленном, провальном бреду, из которого выныривала лишь изредка, и тут же искала Юрину руку, и тут же находила ее — и снова проваливалась в забытье…
Однажды, придя в себя, она услышала голос брата, говорящего кому-то:
— Ну кто бы мог подумать — институт благородных девиц, ей-Богу, да и только! Ни простуды, ничего…
— У нее было нервное потрясение, — ответил женский голос, и Лиза узнала Наташу. — Ничего удивительного, при чем здесь простуда? Счастье еще, что обошлось…
— Странно все-таки…
Больше Лиза не слышала ничего, но с этого мгновения она погрузилась в обыкновенный сон, успокоительный и долгий.
… Когда Лиза проснулась, Юра сидел у ее кровати. Наверное, было позднее утро: яркий солнечный свет заливал комнату — только на ее лицо не падали лучи, остановленные краем шторы, — за окном кружились легкие, едва заметные снежинки. Юра улыбался, глядя на нее.
— Ты так долго спишь, — сказал он. — Как мертвая царевна. Я уже не выдержал и тебя поцеловал!..
Лиза улыбнулась ему в ответ, чувствуя, как светлая красота этого солнечного утра вливается в нее вместе со светом его улыбки. Она приподнялась на локтях, попыталась сесть.
— Совсем даже не надо! — Он тут же положил руку ей на плечо, ласково и властно заставляя ее снова опуститься на подушку. — Не все сразу, потом встанешь!
— Я болела? — удивленно спросила Лиза. — Чем?
— Ты выздоровела, — ответил он. — Ты выздоровела и теперь будешь счастливой, да?
— Да, — тут же согласилась она и посмотрела на него ожидающе: видно было, что он хочет что-то ей сказать.
— Лиз, — спросил Юра, поглаживая ее ладонь. — Ты не хочешь уехать сейчас? Со мной уехать, — тут же добавил он, заметив, как тень пробежала по ее лицу. — Понимаешь, Николай говорит, тебя нельзя трогать с места, а мне так хочется уехать с тобой…
— Мне тоже, — сказала она. — Когда мы поедем, Юра?
— А почему ты не спросишь, куда мы поедем?
— Какая разница! — Лиза приложила его ладонь к своей щеке. — Я хочу уехать с тобой — какая разница, куда?
— Например, на Мальдивские острова — или нет? — спросил он.
— Например, на Мальдивские, — согласилась Лиза.
— Тогда поехали! — воскликнул он, вскочив.
Впрочем, радость его тут же поутихла.
— Но не сейчас, конечно, — сейчас тебе нельзя…
— Мне — нельзя? — засмеялась Лиза. — Юра, ты плохо меня знаешь! Когда ты хочешь ехать?
Она не хорохорилась, не преувеличивала свои силы — ей и правда смешно было думать, что такая ерунда, как телесная слабость, может помешать ей уехать с ним.
— Завтра?.. — сказал он вопросительно.