Чтение онлайн

Иосиф никогда не понимал, что Яше нужны деньги. Она выкраивала для него, что могла. Но и сама иногда оказывалась в тугих обстоятельствах, а Марико и Сашико клянчили откровенно, а куда им было деваться: то ботинки у Яши прохудились, то костюм износился. В магазинах ничего нет, нужны талоны в спецраспределители, иногда выпросят записку у Авеля, иногда у Иосифа, так и крутились, пока Женя не уехала в Германию к Павлу и не стала присылать с оказией посылки. Женя помнила обо всех, а Маруся, заказывающая себе платья у дорогих портных чуть ли не каждый месяц, никогда не пропускала случая спросить в присутствии Иосифа Яшу или кого-нибудь из золовок:

– У тебя опять новые ботинки, Яша?
– или: - Какая на тебе красивая блузочка, Сашико, это чистый крепдешин.

Алеша, всегда элегантный с иголочки, вспыхивал:

– А этот костюм от Ламановой сколько нам стоил, Маруся?

Она научилась гасить маленькие пожары, вспыхивающие все время в огромной семье, жалела незадачливых сестер первой жены Иосифа и всегда незаметно совала им "с собой" пакеты со снедью.

Но как она устала от всего этого! В каком постоянном напряжении жила, да еще отец с матерью. Она знала - если отец с утра занялся у токарного станочка, значит, ссора и несколько дней они будут словно бы не замечать друг друга. И все распри, все жалобы домочадцы тащили к ней.

Но самым невыносимым было молчание Иосифа. Тут все жались друг к другу, смотрели на нее жалобно и старались держаться возле нее. Как ни странно, но конец этому ужасу положил Иосиф.

Полтора года назад зимой после работы пришла Ирина. Мрачная, без всяких своих обычных сплетен и шуточек. Сидели в столовой, Ирина курила, коротко и нервно затягиваясь, сидела нога на ногу, дергался фетровый ботик.

– Это Трещалина нарочно устроила, она меня терпеть не может.

Речь шла о том, что Ирину отправляли в отпуск среди зимы.

– Она вообще слишком власть взяла. Запретила нам одеваться, как нам нравится, теперь все в английских костюмах на работу приходим, только на блузках и туфельках отыгрываемся.

Вошел Иосиф с бронзово-красным от мороза лицом.

– Хо-ло-дно. Здравствуй шаромыжница, как дела?

– Я не шаромыжница, я работник ЦИК-а, - отрезала Ирина.

– Чего она такая злая?
– миролюбиво спросил он.

– Дали отпуск, не знает, куда ехать.

– Поезжай куда-нибудь за границу, - он сел напротив Ирины, как всегда широко расставив колени.
– Обед скоро? Голоден, как волк.

– Сейчас будем обедать. А куда ей ехать за границу?

– Да я откуда знаю! К родственникам. Есть у тебя кто-нибудь за границей?

– Брат Бори работает в Финляндии в торгпредстве.

– У Трифонова - он поморщился.
– Терпеть его не могу. Еще с Царицына, мы там сильно не ладили, помнишь, Надя?

– Такой чернявый в очках?

– Из донских казаков, поэтому самомнение необыкновенное. Неважно. Боря, это кто?

– Муж моей тетки Веры Николаевны Кольберг.

– Какая же красивая у тебя мать была. Я встретил ее в Иркутской ссылке. Красивее женщин не видел... Дядя, так дядя. Надя, дашь ей анкету, а ты заполнишь и принесешь.

Ирина сразу погасила папиросу, словно приготовилась заполнить анкету.

– Ой, замечательно! Просто замечательно. Спасибо.

– Как работа? У вас там один княгини и графини бывшие. Авель набрал аристократок, а на самом деле - курятник. Никакого роста. Бросай. Иди учиться. Куда хочешь?

– Я не знаю...

– Я знаю. Ты в театре хочешь работать. Учись на театральном.

Ирина обедать не осталась, не терпелось порадовать мать и тетку. За обедом он сказал:

– Там семейка гнилая. Одни эсэры и меньшевики.

– Ну и что? Ирина-то причем?

– В том-то и дело, что ни при чем. Это ж надо, чтоб у Каллистрата и Юлии родилось существо, которое кроме тряпок, театра и шаромыжников ничего не признает. Ты тоже хороша. Нашла подругу. Неужели интересно сплетни ЦИК-а слушать? Она и тебя курить научит.

– Сплетни слушать действительно неинтересно, а курить можно научиться и у тебя...

– Ты никогда не смолчишь. Пришел муж усталый с работы, ворчит, ну смолчи, послушай, что он скажет, спроси, когда он в Сибирь собирается, как идет чистка московского аппарата.

– А я не понимаю, почему его надо чистить.

– Потому что у них неясная постановка вопроса о правой опасности. Они - главная опора бухаринской группы. Кстати, твоего Бухарина осмеяли на комиссии пэбэ. А Зиновьев по телефону женушке своей рассказывал, как Рютин, Угланов пришли к нему, мол, как нам действовать дальше, а он, - улыбка, расплакался. Говорит: "Я чувствую себя буквально обмазанным с головы до ног говном", и опять в рев, так они и не получили никакого совета.

– Подожди. Я не поняла. Зиновьев, это рассказывал по телефону, как же...

– Это неважно. Важно вот что. Ты превращаешься в бабу. Посиделки с Ириной, няни, дом, немножко попечатала, пошила, проверила у Васи уроки. Наденька, машинистка.

– Мне самой надоело быть машинисткой.

– Вот и иди, учись. В Промакадемию - мило дело, - он встал.

– Подожди, я хотела с тобой поговорить о Васе, о Яше.

– Мне некогда на эту ерунду тратить время, - пошел к двери.

– Тебя не интересует ни семья, ни дети.

– Пошла на хуй!
– бросил, не обернувшись.

* * *

– Расскажи о своем брате подробней.

– О каком?

– О том, кто болен. Какой он?

– Федор очень застенчивый и очень одинокий. Некрасивый, нет, глаза красивые... Неопрятный. До болезни он был гардемарином. Писал пьесы, статья, учился на математическом факультете. Любит моих детей.

– Твоих - родных, так надо понимать.

– Да. Именно так. У него бывают просветления. Например, он мне помогал готовиться к экзаменам.

– Ты учишься?

– Да, на химическом факультете. Моей специальностью будет вискоза.

– А Федор?

– Работает на фабрике. Забыла еще об одном мальчике. Очень хороший мальчик, живет с нами, отец умер, а мать - директор фабрики, очень занята. Федор работает у нее на фабрике.

– Как ты думаешь, от чего он заболел?

"Господи, неужели в этом кафе, заполненном нарядными жующими и пьющими людьми, под звуки джаза можно рассказать, что происходило в Царицыне..."

– Вы ведь видели Гражданскую, даже участвовали, а он в девятнадцать лет был начальником Особого отдела.