Чтение онлайн

Такие штаны только из сукна были у Васи. Сейчас он, наверное, с Томиком совершают пробежку по территории, подбадриваемые командами Наталии Константиновны на немецком.

Мяка повела Светлану вглубь леса, туда, где еще стынет ночная лиловая тень, искать "фиалочки для папочки", а Иосиф с отцом пьют чай, уткнувшись в газеты и, время от времени, вычитывая что-нибудь друг другу. Если бы было можно перенестись туда, в Зубалово, сесть на теплые доски крыльца, закрыть глаза и слушать родные голоса! Почему она не умеет выражать свою любовь к ним: Иосифу всегда противоречит, с детьми строга и суховата. Чего боится? Только в отцом уверена, что забота и нежность ее не удивят, не будут встречены с рассеянной небрежностью. Эта боязнь, эта необходимость дистанции между ней и людьми, даже близкими, были совсем несвойственны ей в детстве и юности. Это возникло после Царицына, где ей было одиноко и страшно, а Иосиф отстранял ее, как отстраняют ветки в лесу. Она думала о том, что когда вернется изо всех сил постарается стать прежней, не боящейся скрывать своих чувств, своей любви и своего страха за близких.

Страх возник от "видений" - этих мгновенных, как вспышки, картин, где близкие представали либо мертвыми, либо в каком-то ужасном виде в ужасных обстоятельствах.

От страха надо освободиться, тогда уйдут и видения, или наоборот избавится от видений, уйдет страх. Пограничное состояние - это когда надо сделать усилие и перешагнуть через... Границу? Себя? Обстоятельства?

Эрих поможет, он друг, можно довериться ему, потому что вернуться надо здоровой и потому что довериться больше некому.

Она сидела возле двери кабинета, не решяась постучать, сидела до тех пор, пока ассистентка, выпуская пациента, не увидела ее. Он вышел тотчас: собранный, сухой.

– Ага. Сначала на массаж, потом...

– Я хочу продолжать сеансы.

– Прекрасно, - в голосе неожиданно разочарование и даже растерянность.

– Тогда, как обычно, в три.

Ассистентка молча вела ее по коридорам, на повороте, в обширной полукруглой нише стоял рояль и кадка с пальмой. Нестерпимо захотелось остаться одной в этом глухом закоулке, коснуться клавиш и, может быть, тихонько этюды Шопена. Но она покорно зашагала за мослатой теткой.

– Это здесь.
– Короткий стук в дверь.
– Зоя, мы пришли.

И вышла тоненькая, как мальчик-подросток в шапке золотых вьющихся волос, с огромными испуганными глазами лемура.

– Да, да, я жду.

Худющие руки прижаты к груди, губы, дергаются от испуга.

Когда Надежда раздевалась за ширмой, лепетала детским голоском:

– Я могу говорить по-русски, хотя конечно потерял цвик1, но если вы хотите по-немецки...

– Нет, лучше по-русски.

– А...Ну тогда хорошо, вот, ложитесь, доктор Менцель сказал лицо тоже, такой немножко восточный массаж, хотя я давно не делала, и наверное, потеряла цвик, но доктор сказал...
– все это она бормотала, расправляя идеально гладкую простыню.

Но хрупкие, исхудалые руки ее оказались неожиданно сильными. Иногда они причинял боль, но Надежда терпела, боясь спугнуть это и без того чем-то перепуганное насмерть существо.

Сеанс длился долго, и Зоя лишь один раз прошелестела:

– Доктор Менцель - великий врач, и великий человек. Вы имеете большую удачу, попав к нему.

Надежде было неловко, что она не развлекает трудящуюся над ней крошку разговором, но никак не находила темы. Спрашивать, откуда знает русский глупо и бестактно, ведь Эрих сказал, что был русский муж, был и сплыл.

– Это точка очень важная, потерпите, она держит весь ваш костяк.

Было очень больно, Надежда зажмурила крепко глаза.

– Хорошо, хорошо, - тут же испугалась Зоя, - на первый раз сильно не будем.

Судя по всему, она обретала некоторую смелость, не видя собеседника, потому что, когда Надежда ушла за ширму, сказал неожиданное:

– Вы похожи на Марию Магдалену.

– Разве?

– Да. Такой она нарисована в книге, которую я сейчас читаю. О загадочном племени, которое жило неподалеку отсюда в Квадрубе. Иисус Христос пришел к ним, вместе с Марией Магдаленой, и у них были дети. Теперь надо найти тех людей, которые от этих детей, и когда найдут молодых, и они поженятся, снова, появятся Иисус Христос, - последние слова она прошелестела еле слышно.

– А что это за книга, что вы сейчас читаете?

– Я выписала ее из Вены. Она на немецком, вы тоже можете прочитать. Это время вам удобно?

– Совершенно удобно.

– Ну тогда хорошо.

Ее маленькое скуластое личико побледнело от тяжелой и честной работы.

– Кому мне заплатить? Вам? В кассу?

– Нет, нет!
– кулачки снова прижаты к груди, взгляд умоляющий.
– Это доктор все сделает, он все знает. Мне нельзя.

– Зоя, скажите, там рояль, на нем играют?

– Иногда доктор играет, иногда кто-нибудь из пациентов.

– А мне можно поиграть?

– Это я не знаю. Нужно спросить доктора.

– О чем ты думаешь?

– Ни о чем. Так всякая ерунда.

– Не хочешь сказать? Тебе неприятно об этом говорить?

– Да, неприятно, потому что я думала о деньгах.

– Ты не должна пренебрегать никакими мыслями.

– Но это неважно, это бессмысленно. Можно уточнить потом.

– Что уточнить?

– Гонорар, который я должна уплатить Зое.

– Ты думала об этом все время, пока шла сюда?

– Да, пожалуй. А нельзя сделать так, чтобы я видела вас? Вы где-то сзади...

– Нет, это ненужно. Деньги... К ним относятся как к сексу - с такой же двойственностью, осторожностью и ханжеством. Массаж пошел тебе на пользу, лицо как персик. Ты любишь персики?

– Терпеть не могу.

– Почему?

– Их все хотят съесть. В детстве я боялась, что меня съедят.

Она подумал, что у нее слишком высоко открыты ноги, привстала на кушетке и поправила юбку. Снова легла.

– Мои дети любят персики, муж присылает им с Кавказа.

– Ты любишь своих детей?

– Не знаю. Иногда нет. Меня многое в них раздражает: их безделье, то, что они часто ссорятся друг с другом...

– Ты не была бездельницей. Ты много трудилась.

– Да. Мы с сестрой ходили по домам, собирали деньги и вещи для тех, кто был в ссылке, чинили эти вещи, стирали, упаковывали и посылали посылки. Мои дети слишком много тратят времени на игры.

– А твой пасынок тебя тоже раздражает?

– Нет. Я его жалею. Два года назад он пытался покончить с собой из-за несчастной любви. Стрелял в себя, ранил... Это было ужасно, потому что... Мне было очень жалко его.

– Ужасно только поэтому?

– Не только.

– Почему еще?

– Я не хочу говорить.

– Ты его любишь больше, чем пасынка.

– Нет, нет! Просто его отец смеялся над ним, очень жестоко.

– Как жестоко?

– Он сказал: "Даже застрелиться не можешь, как следует".

– Твой пасынок - способный юноша?