Чтение онлайн

В классе было тихо, как на кладбище. Все мы, двадцать пять человек, дышать перестали.

— Бабинская Елена, — прочитал директор первое имя.

Я схватила Еву за руку. Она у нее была холодная и влажная, как лед, который начинает таять.

— Бабинская Елена, — повторил директор, — на экзаменах прошла, но с учетом плохой успеваемости за все прошлые годы в двенадцатилетку не принимается.

Ни единый мускул не дрогнул на лице у директора. И Верба стояла как статуя. Если бы можно было видеть сквозь их неподвижные лбы, я-то знаю, какие бы там оказались мысли.

Вербе жаль Бабинскую, которая стоит теперь такая тихая и не дерзит, как обычно. Но решение Верба считает справедливым. Она не радуется ему — она просто довольна.

Директору до Бабинской как до лампочки. Он вообще не очень-то чувствителен к ученикам, скорее наоборот. Но решение его раздражает. По его мнению, справедливо было бы принять Бабинскую, раз отец ее служит в министерстве образования.

Мы, понятно, тоже молчим. Ведь мы еще не знаем, как обстоят дела с нами. Только уже чуть меньше трясемся. Если бы Бабинскую приняли, мы бы тряслись как осинка.

Ева так и впилась ногтями в мою руку, но теперь она уже не такая потерянная. Директор читает ее имя.

— Экзамены выдержала только на «удовлетворительно». Не принимается.

Ева рухнула на скамью и начала всхлипывать неестественно высоким голосом. Я страшно испугалась, вскочила и вместе с Иваном вывела ее в коридор. Да, именно с Иваном! Обычно он бывает противным, но, когда с нами что-нибудь случается, он всегда вспоминает, что мы почти что тройня, и моментально кидается на помощь.

Ева в коридоре почти в обморок падала. Она безумно боится отца. Иван принес воды, а я поддерживала Еву. Когда она немного очухалась и могла уже стоять на ногах, Иван погнал меня в класс:

— Иди скорей, а то пропустишь про себя!

Про меня… Как будто мне уже не все равно, приняли меня или нет. Не пойду я в двенадцатилетку! Я дала слово и сдержу его. Пойду вместе с Евой… куда, еще не знаю, но вместе.

В классе открылась дверь. Верба провожала директора.

— Тебя приняли, Ольга! — крикнула она — ей так хотелось сказать нам что-нибудь хорошее.

Я кивнула головой, будто рада, но горло у меня так сжалось, что я взяла из рук Ивана стакан и выпила воды.

Не знала я, что так трудно исполнять обещание! Я прислонилась к стене, и мы постояли молча. Ева уже не плакала. Настороженно, искоса поглядывала она на меня. Не верила мне!

— Напрасно ты так смотришь, Евочка, — выговорила я. — Можешь сказать отцу, что и меня не приняли. Это его немного успокоит. И, в сущности, решительно все равно — отказаться добровольно или не быть принятой.

— А что ты скажешь своим? — оживилась Ева.

— Там увидим.

Об этом я еще не подумала. Тоже будет проблема…

— Но куда же мы теперь пойдем? — спросила Ева практично.

— Этого я тоже не знаю.

— Твой отец нам что-нибудь подыщет и устроит, чтобы нас приняли, — брякнула Ева.

Ну, скажу, это меня совсем доконало! Мы докатились как раз до того, чего я меньше всего хотела бы.

— Нет, — говорю я. — Отец может посоветовать, но устраивать он ничего не будет. Я не позволю, понимаешь, Ева?

Кажется, она не понимала.

— Почему? — стояла она на своем. — Видишь сама — всюду несправедливость. У меня протекции не было, вот меня и не приняли.

— А у меня, что ли, была? — воскликнула я.

— Этого я не говорю, но ты по мне можешь судить, как оно бывает.

— А Бабинская? Это ничто? Сама говоришь, она на все ответила, и все-таки ее по справедливости не приняли! Ну?

— Но с протекцией лучше, — не сдавалась Ева. Она меня взбесила. И, разумеется, сейчас же разревелась.

— Да не реви ты! Куда-нибудь да попадем. Посоветуемся с моим отцом. А насчет протекции и не заикайся больше! Ни в какой милости мы не нуждаемся! Не такие уж мы идиотки!

Ха, идиотка с одними пятерками! Такого еще не бывало.

Но кто выглядел совершенно идиотом, так это наш Иванко Штрба. Из всего нашего разговора он ничего не понял. Да и как ему было понять, если он не знал о нашем уговоре? Он стоял перед нами весь облитый водой, со стаканом в руке, протягивая его то мне, то Еве — в зависимости от того, кто из нас казался ему более несчастной. В конце концов он, видно, убедился, что мы обе рехнулись, и решительно отдал стакан мне, потому что в этом споре я, конечно, выглядела более ненормальной. Ненормальная — пусть, но никак не предатель!

Прозвенел звонок, и к нам подошел Шушо.

— Что с тобой, мякиш? — обратился он к Еве. — Чего ревешь? Ты только посмотри, как меня перемололи!

«Перемолотых» было семеро. Они сразу же сбились воедино и чувствовали себя отлично. В конце концов они втянули в свою группу и Еву. Только я как-то странно выделялась на их фоне. Они никак не думали, что я принадлежу к ним, считали меня примазавшейся и отпускали колкости по моему адресу.

Но домой я шла совершенно спокойно. Вечером продумаю тактику и проведу отца за милую душу.

А пока меня больше всего интересует время после обеда. Я ведь пойду в художественную!

С Евой мы договорились, что, если ее отец начнет свирепствовать, она прибежит к нам. Найти ее он, правда, сможет легко, но у нас бить не будет. Он ведь тоже хочет считаться хорошим отцом. Ха!

В чем дело? В чем? В чем?!

Имро и сегодня не пришел! А мог: наши за мной уже не шпионят. Я спросила Гизу, не болен ли он.

— Чего ему болеть? — засмеялась она. — Шатается по городу, как всегда.

Она смеялась… Да как противно! Хотела я передать Имро привет через нее — и не смогла. Не могла я ничего сказать Гизе, когда она так противно смеялась. И никогда больше не стану ее спрашивать об Имро. Никогда! Вот дождусь его, поговорю с ним и скажу — пусть не доверяет Гизе, раз она такая. В глаза ему наверняка соловьем разливается, а за спиной ухмыляется гнусным образом.

Я уговорила Таню вернуться с трамвайной остановки к школе. Напрасно. Три остановки я плелась пешком, еле ноги передвигая. Может быть, Имро что-то задержало, и я встречу его, увижу, как он бежит к школе… Или Шанё вылетит из-за угла, пробормочет что-нибудь, передаст привет или записочку и уйдет прочь своей походкой вразвалочку. Наверное, так и будет, надо только идти очень медленно да хорошенько сдерживаться, потому что ноги сами так и рвутся туда, на Подъяворинскую, или назад к школе, где, может быть, кто-то ждет под фонарем… Мог же он просто перепутать час!