Чтение онлайн

Вон там стоит одна такая в тумане, вцепилась в парня как клещ, обнимает, целует его. Фу, а ей на вид и четырнадцати нет! Была бы тут Марцела, крикнула бы ей: «Эй-эй, смотри не съешь его!» Или еще что-нибудь похлеще, потому что Марцела за словом в карман не лезет, и можно подумать, что она сама чувиха, а это не так. А вот об этой наверняка никто так не думает, она, поди, прикидывается на людях овечкой, а что она при малейшей возможности бросается мальчишкам на шею, так этого никто не видит! Марцелу же не только видят, но и слышат, и когда-нибудь может случиться, что какие-нибудь старые лицемеры арестуют ее как хулиганку. Вот как все перепутано, и лучше всего махнуть на все рукой. Ха-ха! «Я тебя люблю, Косичка! Я не потерплю, чтоб отец тебя обижал». Почему не потерпишь? Отлично ты это стерпел, даже весело тебе. Но вот что я тебе скажу: не показывайся больше под нашим балконом, а то скажу Марцеле, и она тебя так отделает, что до смерти не забудешь. И еще я ей скажу, чтобы она была так добра и влепила оплеуху мне, ее собственной старшей подруге, за то, что я была такой идиоткой и таскалась с тобой по темным, сырым улицам. Правда, она не захочет этого сделать, да и вряд ли ей представится такая возможность, к тому времени один бог знает, где я буду лежать.

Буду лежать, но не плакать. Еще чего — плакать! И чтоб их черт побрал, эти маленькие носовые платки! Бабушка права, что всегда сует мне отцовские платки-простыни. Но какой прок в том, что она права и что я это признаю, если от самого моего рождения делаю как раз обратное тому, что она хочет! Я не виновата — это у меня врожденное. Я это хорошо знаю. Раз, когда мы с ней жили в мире, я ей посоветовала: пусть говорит мне все наоборот, тогда сделаю то, что нужно. Например, пусть сует мне маленькие платки, тогда нарочно буду брать большие! Но она ведь тоже упрямая. Ох и экземпляр же моя бабка! Вот, например, теперь. Была бы у нее голова на плечах, ушла бы со мной из дому, и скрылись бы мы от родителей так, чтоб они нас в жизни не нашли! Да разве она додумается! Ей это и во сне не приснится. Скорее она всю ночь простоит на балконе, высматривая меня. Долго же теперь придется ждать бедняжке — пожалуй, ревматизм ее совсем свалит с ног…

А в самом деле, что могла подумать такая бабка о сегодняшней буре? Наверное, ничего. Некогда ей было думать, моталась от одного к другому, как вспугнутая наседка, просила, успокаивала, а теперь корит себя, что не задержала меня. Корит себя и робко повторяет: «Нельзя же так, ребенок и есть ребенок. Уж больно много вы на нее навалили». Это маме. А папе: «Я всегда ей внушала — слушайся родителей». Вот такое лицемерие — самый большой ее недостаток.

Родителя надо слушаться. Слушаться, когда он решает, что ты должна поступить в двенадцатилетку. Пожалуйста. Если бы мне это сказали спокойно, я бы, наверное, послушалась. «Я тоже боюсь отца, — сказала бы я Еве, — он тоже не разрешает мне и тоже убьет меня, как твой тебя». Конечно, это не совсем правда, потому что я не боюсь, что отец меня убьет, да ведь и Еве я не верю, будто ее отец так сделает. Влепил бы доченьке парочку горячих, и все. Однако она даже этого не желает вынести. Она не выносит, когда ей ставят хуже отметку, чем мне, а ведь тогда ее никто не бьет. Правда, она выдержала два часа на морозе перед кино, но лучше бы уж она не делала мне такого одолжения. Она ничего не хочет выносить, а уж если что, так чтоб не одной. Я ради тебя два часа мерзла — ты за это жертвуй двенадцатилеткой. Н-да, тут некоторое несоответствие. Пожалуй, слишком дорогая плата. Строго говоря, с ее стороны это свинство. А я, тупица, пообещала, потому что тогда Имро казался мне самым главным на свете, и для встреч с ним мне будет нужна Ева. Ты мне — я тебе. Словом, сделка. Глупая с моей стороны, но виновата в этом я одна. Сделка, гнусная торговля, а не дружба. Торговля вместо дружбы. Вываренные носки вместо чая. Отвратительная слякоть вместо снега. Во всем замена, гнусная замена. Как в этом разобраться? А если и разберешься, что ты можешь изменить? Может быть, изменить-то и можно, но тогда лишь, если увидишь эту замену в тот момент, когда она совершается, а не после шапочного разбора. Задним умом-то всякий осел прыток. Даже такая Бабинская, схватив кол, понимает, что, если бы она училась как следует, не схватила бы кола. И все же на следующий день она хватает следующий и так за неделю бодро-весело накапливает их штук шесть. Только она-то знает, что папенька всегда ее вытащит. А мой? А мой при каждой возможности так на меня набрасывается, что потом я долго не могу понять, жива я еще или уже мертвая. Правда. Это меня так воспитывают. «В жизни, кроме радостных сторон, есть и темные, Олик». Что ж, это факт. Это вы в точку попали. А сегодня, кроме точки, здорово попали вы в голову родной дочери Ольги. Засыпали вы своего Олика. Общими силами закопали. Ну и ладно.

Между домами было немножко теплее, чем у Дуная, зато и прохожих было во сто раз больше. Я встретила Кинцелку и страшно «обрадовалась». В самом деле, только ее мне недоставало для полного счастья. Конечно, она была не одна, а с парнем, за которого ее хотят выдать замуж по окончании школы. То есть не он должен кончить школу — он уже работает, — а Кинцелка. У нее есть младшие сестры, вот и говорят, будто мать хочет как можно скорее повыдавать их замуж. Наверное, это правда, потому что парочка держалась под ручку. Или они просто пользовались туманом. Пес их знает! А что мне до них?

— Ой, приветик! — удивилась Кинцелка. — Ты тоже туда идешь?

— Нет, — сказала я, — я не туда. А куда это?

Дело в том, что мне вдруг стало интересно, куда ходят с женихами, в особенности куда ходит Кинцелка.

— Да к Шанталу! Его старики смылись на два дня. Карчи дает родео. Сегодня первая эпоха.

Вот как! Родео, эпоха первая! Дает Карол Шантал, ученик одиннадцатого класса, красавец и хулиган.

— Ну пока, — тронулась я дальше.

— Ладно, всего, — согласилась Кинцелка, а жених начал уговаривать, чтобы я пошла с ними, что Карчи будет в восторге от нового явления. Кинцелка кисло молчала. Еще бы — не хотела, чтобы я пошла с ними. Именно это меня подзадорило.

— Вы уверены? — защебетала я нарочно, как жаворонок.

— В чем я уверен? — тупо спросил жених.

— В том, что Карол Шантал обрадуется.

— Карчи-то? Господи боже мой, это же яснее ясного!

Господи, что нашла Кинцелка в этом парне? Таращит глаза, как тюлень, а когда разговаривает, чуть ли не касается носом собеседника. Да если б еще нос как нос. А то ведь носишко! Курносый носишко с шишкой на конце. Он прямо-таки теснит меня этим носишком, а я не могу подвинуться — жених уже схватил меня под руку и потащил за угол, к дому Шантала, и Кинцелка уже совсем не Кинцелка, а кислый огурец, а меня чертовски забавляет, как жених толкает ее локтем в бок, заставляя превращаться в кисло-сладкий огурец, и в конце концов она через силу, но очень сладенько пропищала:

— Факт, если у тебя нет другой программы, пошли с нами.

Эх ты, ящерица, программа у меня действительно совсем другая! Но я, если хочешь знать, нарочно пойду. Хоть время убью, а туманом я достаточно надышалась, и ходить по улицам больше неохота.

Карчи встретил нас радостно. Великолепно разыграл сцену встречи, так что я чувствовала себя принцессой, которую приветствует в своем замке какой-нибудь аристократ. Он пятился передо мной через две шикарные комнаты и ввел меня в третью, а может быть, в тринадцатую, раз уж все было как в сказке. И все бы хорошо кончилось (как в сказке), если бы тринадцатая комната не была отделена от предшествующих красным занавесом, и Карчи не запутался бы в этом занавесе, как в сетях, и если бы он в итоге не приземлился бы на животе, а сорванный занавес не покрыл бы его, подобно траурному покрову. И сразу обнаружилось, что мы вовсе не в сказке, и ничто хорошо не кончится, а, наоборот, все начинается очень подозрительно. Потому что комната, конечно, была не тринадцатой, а всего-навсего третьей, из чего следует, что в ней не было никаких тайн, а стояли обыкновенные кресла и тахта, и на них тесно сидела молодежь. Это бы еще ничего, но подозрительным был стол, заставленный рюмками и бутылками, и, если пристальнее всмотреться в присутствующих, можно было ясно заметить кое-какие подозрительные признаки.

Когда Карчи полетел, все захохотали, вскочили, человека четыре бросились его поднимать и, окутанного занавесом, раскачали и бултыхнули на тахту. Остальные с визгом катались по полу, и, когда они более или менее успокоились, я и увидела, что выглядят они как-то подозрительно. Кроме Кинцелки, здесь была еще одна наша девчонка из параллельного класса. Потом две десятиклассницы и куча мальчишек, более или менее знакомых. Из нашего класса был Валович, из «Б» — Петерсон (хотя он и не швед), остальные на год-другой старше нас. Когда все уселись, я убедилась окончательно, что вид у всех максимально подозрительный. За исключением Петерсона. Он единственный нормально сидел в кресле, его гладкие волосы невыразительно-светлого цвета были зачесаны набок и разделены старомодным пробором. Он курил, но не казался подозрительным.

Все столпились вокруг меня. Жених наполнил рюмку, одну сунул мне в руку — надо, мол, выпить за встречу. Я огляделась. Все чокнулись со мною. Мне было ясно, что кое-кто из моих одноклассников предпочел бы увидеть меня в преисподней. Ха-ха, еще бы! Я пригубила. Ух, черт, крепкое! Все ждали, как я отреагирую.

— Блеск, — сказала я. — Сколько звездочек?

Я знала — алкоголь измеряется звездочками. Три, пять, семь — всегда нечетные числа, и чем больше число, тем крепче. У нас дома на Новый год была бутылка только в пять звездочек.

Все заржали. Жених обхватил меня за плечи и, казалось, носом воскликнул:

— Нисколько, Олечка! Это водка. У водки не звездочки, а градусы.

— Водка! — выкрикнул кто-то из ребят. — Московская, советская. Не бойся, пей, прогрессивная, с гарантией!

Осел! Намекает на моего отца.

— Ну же, Олечка, — приставал жених, — до дна, Олиночка!

Олиночка! Кто это тебе «Олиночка»? И катись подальше, не хватай меня, а то как тресну прямо при твоей Кинцелке!