Чтение онлайн

Святилища. Как еще это можно назвать? Бывшего святилища?

Несколько лет назад она чуть не рассталась с душой, когда главреду удалось получить разрешение на пребывание в течение шестидесяти секунд в аналогичном святилище Рафаэля. Старсгард потом рвал и метал, но репортаж вышел, и газету скупили за час, пришлось срочно печатать дополнительный тираж. Вот и сейчас. Почему она не взяла с собой скрытую камеру? Всегда носила, а тут допустила такую непозволительную оплошность! Она как никто должна знать, что второго шанса у журналистов не бывает. Шанс всегда один! Она и жила по этому принципу. Но почему не взяла чертову скрытую камеру? Идиотка! Какой она после этого профессионал?

Комната два на два метра представляла собой скорее чуланчик. Много полок, стол от стены к стене, стул, на котором теперь безвольно висело тело со спущенными руками, по тонким кистям и пальцам которых все еще стекала кровь.

Лорел нахмурилась. Она точно идиотка. Клиническая, без всякого флера. Профнепригодна и недееспособна. В скорую она позвонила, конечно. Но если он все еще жив, а она не оказала помощь? И что на ее месте сделал бы любой разумный человек? Разумный выскочил бы в коридор и ждал там. А журналистка, которая в профессии с отрочества, должна из этой ситуации вытащить максимум. Максимум! Забрать себе первую полосу на ближайший месяц – это ей под силу.

Эврика! Предположение, что Готье жив, объяснит – в случае, если спросят, – почему она в крови. Подтянув лямки рюкзака, Лорел перешагнула порог, стараясь не дышать (металлический запах крови разъедал душу подобно кислоте), и огляделась. С этого ракурса она увидела то, чего не было видно из соседней комнаты: на столе прямо перед креслом находился маленький алтарчик, похожий на школьную подставку под книги, выполненный из дерева, резной и почти что изящный. На нем – несколько тонких блокнотов. Листов по шестьдесят, не более. Обложки монотонные. Судя по состоянию бумаги, исписаны.

Сердце замерло.

Если это все – хранилище имени Перо, то в тетрадях то, ради чего она вообще сюда приехала! Забирать все нельзя. Забирать верхнюю нельзя. Их тут четыре. Лорел присмотрелась. Капель крови нет, пыли тоже. Он тщательно за ними следил. Она ловко вытащила средние тетради и сунула их в рюкзак, почти что с сожалением глядя на оставшиеся. Две из четырех лучше, чем ничего, ведь так?

После этого журналистка развернулась, подошла к Готье и, брезгливо изогнув губы, коснулась слегка дрожащими пальцами его шеи. Пульс не прощупывался. Сжала запястье. Тоже нет. Посмотрела на него внимательно, оценив почти что утонченную красоту парня, облагороженную смертью, и вернулась в комнату. Принялась ждать. Скоро приедет полиция (они тут расплавились на жаре и не спешат), скорая и все эти службы, которые, наверное, заставят ее продлить командировку еще на день или два. Но ничего, шеф ее отобьет.

От желания прочесть тетради прямо сейчас чесались пальцы и кончик носа. Но вместо этого Лорел достала телефон и с надеждой посмотрела на мертвый экран.

Только вот Грин больше не звонил.

Она закусила губу. Услышав шорох в коридоре, придала своему лицу испуганное выражение и мгновенно вошла в роль. Удостоверение журналистки лежало на столе. Рядом телефон и все документы, которые регламентировали командировку. Лорел была готова. На все сто.

Только вот дальнейшая игра не приносила удовольствия. Лорел понимала, что, как бы хорошо она ни держала себя в руках, эта сцена будет приходить к ней в кошмарах. Она и раньше встречалась со смертью лицом к лицу, пробиралась в логова серийных убийц и в целом для своих тридцати с небольшим видела больше, чем большинство в пятьдесят. Но она никогда не видела столько крови.

Суббота

Грин заставил Кора перепроверить анализ еще дважды. Тот почему-то не спорил. Теряя опору, человек имеет привычку хвататься за то, с чем знаком, в чем чувствует себя собой, – например, за работу. Даниэль за долгие годы службы стал настоящей легендой тревербергской судебной экспертизы. Он участвовал во всех ключевых расследованиях, рано стал руководителем отдела, но не погряз в бюрократии, сохранив острый ум и предельное внимание к деталям. Аксель знал, что Кор не мог ошибиться.

Аксель и до получения результата анализа знал, что там будет написано. Но, когда скрытое стало явным, детектив оказался к этому не готов. Ему тридцать пять, он потерял двоих своих нерожденных детей и считал, что отцовство так и обойдет его стороной. Он боялся этой темы примерно так же, как боялся снова полюбить и кому-то открыться, а может быть, еще сильнее. И наличие взрослой биологической дочери, похожей на него больше, чем он готов был признать, начиная от внешности и заканчивая музыкальными предпочтениями, одновременно выбило у него почву из-под ног и укрепило ее.

Он как будто расправил плечи.

У него есть дочь.

Она не знает о нем и, наверное, не должна узнать. Но он-то теперь знает. Он-то теперь будет следить за ее благополучием, оберегать ее. Поднимет старые связи, дотянется до Франции. Они, кажется, неплохо поладили. И тогда, на допросе. И потом, на мероприятии. Такая хрупкая. Такая сильная. Лишенная материнской любви, никому не нужная, одинокая. Сирота при живых родителях.

Грина передернуло.

Вынырнув из мыслей, он покачнулся на мотоцикле. Он сидел перед въездом в судебную клинику Баррон уже несколько минут, погруженный в мысли о Жаклин. В мысли, из-за которых ночью не сомкнул глаз, а весь выходной до концерта провел в офисе, перебирая материалы дела, пытаясь посмотреть на него свежим взглядом. Отвлекался как мог, все больше запутываясь. Но, выехав на встречу, снова рухнул в прошлое.

Наверное, он всегда знал. Чувствовал.

Он рад или… Что это за чувство? Боль? Аксель с неопределенной улыбкой покачал головой и положил шлем на бензобак мотоцикла. Служебная парковка была маленькой. И охранник смотрел на него пристально и неодобрительно. Хотя громила явно узнал детектива, иначе бы вышвырнул его прочь вместе с мотоциклом.

Грина знали. Это мешало и помогало. В ночных клубах его обходили стороной, здесь же вежливо следили. Ловя на себе неодобрительный взгляд, Аксель думал о том, а зачем он вообще сюда явился.

Он слез с мотоцикла, оставил шлем на сиденье, точно зная, что здесь никто и никогда не станет воровать (камер на квадратный метр было больше, чем в телевизионной студии), снова расправил плечи, обтянутые тонкой кожей куртки. Переодеваться в пиджак он не стал. Куртка, джинсы, высокие ботинки, недостаточно защищенные для езды на эндуро мотоцикле, но прекрасно подходящие под город. Не хватало длинных волос, но он уже начал привыкать.

Грин взъерошил челку, сухо улыбнулся и двинулся в сторону клиники, на ходу закуривая.

Черт возьми. У него есть дочь. Взрослая дочь!

Наверное, это все-таки радость? Или шок? Когда же сумятица уляжется? Интересно, что бы сказала Жаклин, если бы он открыл ей правду? Нутро обожгло. Отец – детектив из Треверберга или отец – ученый-богач из Франции? Кажется, ответ очевиден. Не стоит быть таким эгоистичным мудаком и лишать ее равновесия. Ему самому было четырнадцать, когда его жизнь изменилась и он обрел семью. Рушить жизнь дочери в этом же возрасте он не хотел.

И все-таки мысли, что в результате его первой, яркой и искренней, сумасшедшей и невозможной, любви родилась дочь, грели. Анна разрушила много жизней, но как минимум одну – подарила.