Чтение онлайн

Чем дольше он шел, тем привольнее ему становилось. Он нежно поглаживал пестрые стволы березок и вздыхал про себя: «До чего же хороши наши леса!» Потом, сам того не замечая, стал насвистывать какую-то песенку. Важно было лишь одно: он вырвался из рук врагов. Целым и невредимым.

В канавах и рытвинах на крутых склонах Сухого Верха давно исчез снег. В этих местах снег обычно держится почти до половины лета. Но сейчас на косогорах, где растет горная сосна, уже расцвели темно-голубые подснежники, цветы которых так прекрасны, как небо ранним утром. Раскрылись и мохнатые, мясистые листья анемонов.

У подножья Сухого Верха и Магуры течет мелкий, но быстрый ручеек. Стекая в долину, он весело журчит… В этом уголке всегда затишье. Сюда не долетают порывы колючего северного ветра, потому что с северной стороны возвышается каменная громада Сухого Верха. Только зимой с горы спускается снежная лавина и засыпает колибу [12] Брнчалы. Но тогда колиба уже пуста, потому что с наступлением первых признаков зимы бача [13] Брнчала и подпасок спускаются с отарой овец в село…

Сейчас, в разгаре лета, здесь очень оживленно. Овцы пасутся на поросших травой склонах, звенят колокольчики на шеях баранов, а лохматый Бундаш бегает вокруг отары, лает на овец и, если они не слушаются, мягко хватает их зубами за тонкие ноги.

Бача Брнчала как раз отцеживал сыр. Закончив работу, он повесил котел на перекладину над очагом и подбросил в огонь несколько смолистых поленьев.

Сегодня Брнчала не в духе. Глаза его из-под густых бровей так и мечут молнии. Утром его помощник Матуш нашел над овчарней наполовину сожранную овцу-ярку.

— Наверное, медведь забрел, — вслух рассуждал Матуш. — Лиса бы не осмелилась, да и Бундаш не дал бы ей спуску…

— Шел бы, медведище, своей дорогой! — громовым голосом закричал Брнчала. — А не то несдобровать ему, как позапрошлой осенью.

Да, Брнчала мог похвастаться своей силой. Высокий и широкий в плечах, он немного сутулился, и суровая жизнь оставила следы на его лице.

Пастух Матуш поддакивал баче. Не дай бог, если тот разгневается. Ударит, а потом долго будешь ходить сам не свой.

— Конечно, лучше медведю сюда не соваться, назад в берлогу он не попадет! — засмеялся Матуш.

Брнчала выпятил грудь, как борец на ринге, и закричал в сторону отвесных склонов Сухого Верха:

— Если жизнь тебе дорога, медведище, сюда не суйся!..

Эхо с грохотом повторило: «Не суй-ся-а-а!..»

Потом все затихло. Но ненадолго. Откуда-то снизу послышалось слабое:

— Го-го-гооо!

Матуш удивленно посмотрел на бачу. Бача — на Матуша. Потом процедил сквозь зубы:

— Это не эхо, черт возьми! Голову даю на отсечение.

— И верно, — подтвердил Матуш.

— Так что же это такое?

— Человек.

— Человек?

— Выходит, надо ждать гостей, — с уверенностью сказал пастух.

Только Матуш закончил доить, как внизу на полянке показался человек. Брнчала с пастухом уставились на пришедшего.

— Кого это на ночь глядя черти несут? — заворчал бача. Он не любил, когда к нему приходили чужие люди. Среди них попадались такие, что всюду совали нос, брезгливо отщипывали пальцами кусочки сыра и без конца пили жинчицу [14] , черпая из котла деревянной ложкой. Поэтому и на незнакомца, который быстрыми шагами направлялся к ним, Брнчала смотрел искоса…

Когда Хорват подошел близко, Брнчала узнал его.

— А тебе чего здесь надо? — удивился он вслух.

Они были почти ровесниками и хорошо знали друг друга. Мальчишками вместе таскали из господского сада яблоки и груши.

— Пришлось уйти из дому, Адам, — наспех объяснил Хорват баче причину своего прихода.

— Пришлось уйти? — повторил бача безучастно. — Пришлось? А от кого, скажи на милость? От кого?..

Здесь, среди природы, эти слова звучали для бачи странно. Здесь не от кого было уходить. Овцы, правда, удирают от зверей, но уже Бундаш, тот ни перед кем не отступит. А его, бачу Брнчалу, и сам медведь не заставит покинуть колибу. Поэтому он никак не мог понять, от кого же Хорват мог удирать.

— Послушай, наступают горячие времена. Фронт приближается. Русские, слава богу, уже под Карпатами. Ну, и ты сам понимаешь, мы не хотим смотреть на все это сложа руки. Опекунов нам больше не надо. Сыты по горло.

Бача не очень хорошо понимал из слов Хорвата, о чем речь, что происходит. Смолоду он был пастухом, потом стал бачей, кормился сыром и утолял жажду жинчицей. Его не очень занимало то, что делается внизу в селе. Для него существовали только овцы, зеленые луга и грозы в горах.

Расспросив у гостя, что нового в долине, Брнчала вдруг заявил:

— Ну, а чем ты будешь здесь заниматься? Я вижу, ты надолго пришел, долго будешь мой хлеб есть. Что же ты собираешься делать? Только полеживать или будет от тебя польза?

Вокруг губ у него собрались лукавые морщинки.

— Буду делать все, что прикажешь. Пасти овец, загонять их… и доить научусь.

— А вот это уж нет, Ондрейко! — замотал головой Брнчала. — Для дойки руки нужны умелые! Вон Матуш у меня уже пятый год, а я только в прошлом году разрешил ему доить. Тонкая работа!

— Тонкая — значит, тонкая. Гнаться за ней не буду. Но вот что я хочу тебе сказать, Адамко… — Лицо Хорвата стало серьезным.

Бача удивленно вскинул веки.

— Может, сегодня, а может, завтра придут и остальные. Ты понимаешь, что я сам тут вряд ли смогу много сделать. Разве что овец буду пасти. А здесь должны собраться все наши люди из революционного комитета.

— Ой-ой-ой-ой! — заохал бача. — Это же целый полк наберется. Тогда уж овцы у меня все останутся целы.

— Как раз теперь, Адамко, как раз теперь-то не останутся. Ведь настоящий мужчина одной жинчицей сыт не будет, ему хороший кусок мяса нужен. А сюда придут настоящие мужчины.

У Брнчалы вытянулось лицо. Но он не сказал ни слова. Да, видно, и вправду другие времена наступили, раз им приходится уходить в горы. Без причины уходить бы не стали. «Что это за порядки? — сказал он сам себе. — Совсем устарели, не мешало бы ввести другие. И несправедливости на свете хоть отбавляй». Вот еще в прошлом году он просил богатых крестьян разрешить ему сшить на зиму тулуп из шкурок их овец, которых он пас. Ему ведь положено, а он ходит в старом, дыра на дыре, вот-вот развалится, достался-то он ему от прежнего бачи. Но они только головами кивали, антихристы… Пришла зима, хозяева обзавелись новыми тулупами, обшитыми цветным шнуром, а Адамко трясся от холода и не мог ни на шаг отойти от печки. А ведь он давно свой тулуп отработал… Ну, теперь пусть гибнут их овцы! Овец богатеев он беречь не станет. Незачем… Не станет — и все тут!