Чтение онлайн

Оставаться дома было немыслимо, внутри что-то очень болело. Не желудок и не живот, просто что-то внутри. Пустота. В доме ничто не шелохнулось, минутная стрелка настенных часов надолго застыла. Затем щелкнула и сдвинулась — значит, все-таки движется время. Что же делать? Где Лили? Почему ей все время некогда?

Журка вышел за порог. Болтаться по саду было рискованно — того гляди отец заставит работать. Он оседлал велосипед, рванул до угла. Сел в яму у кладбища. Один. Уж он-то охраняет территорию, если Лили теперь на это наплевать. Он придумал для себя такую игру: сделал вид, будто наблюдает за кладбищем, ходит ли, ездит ли кто, а сам все время косился назад, на дом Лили — нет ли там какого движения. В былые времена он бы запросто позвонил, да и все дела. Почему же не теперь? Почему бы не пойти туда и не вызвать Лили? Ведь они же лучшие друзья. Пусть выходит.

Он представил себе картину: постараться вести себя естественно, разыграть перед родителями Лили, что он всего лишь заглянул попросту, как всегда, как каждый день, и тогда вдруг да и Лили в голову придет, что и правда, именно так все обстояло испокон века. Журка может зайти к ним, оторвать девчонку от множества уроков и грустного настроения.

Журка встал, чтобы пойти и позвонить. Он нужен Лили. Ну иди же! Нет, не тронулся с места. Двинулся снова, но это он разыгрывал для себя. Журка засмеялся. Самому себе и над самим собой. Словно смотрит кто-то со стороны, словно жизнь его была фильмом, а ему требовалось сыграть роль Журки. Теперь это не лучшая из ролей. Отвратительно! Никогда еще не было плохо быть Журкой. До сих пор он думал, что девчонки его любят и он любит девчонок. Многим хотелось бы стать Журкой — пожалуй, кроме Балажа.

Сидя в яме, он проделал боксерские движения в мягкую траву. Глухо звучали удары. Больно не было, не очень, а несильные удары так даже приятны. Сперва лишь правой рукою, затем попеременно. Бум. Бум. Вот тебе, сдохни. Да чтоб ты сдох. Зачем Балаж родился раньше? И почему он, Журка, такой невысокий? Он завернул штанины. Почесал кожу. Вылезай же наконец, распроклятая щетина, вылезай! Наверное, стоило бы брить ноги, подумал он. Прямо сейчас бегом домой — и бриться. И завтра, и послезавтра, пока волоски не отрастут — видимые, крепкие. Твердо решив немедленно бежать и отращивать волоски, он не сдвинулся с места. Лишь сейчас до него дошло, что он здесь делает: выслеживает. Высматривает Лили. Уж от себя-то можно не скрывать.

Журка повернулся спиной к кладбищу — этот мир уже больше не для них. Не ходить им вдоль и поперек по дорожкам лишь для того, чтобы те не позабыли их, не будет инспекционной прогулки к Ландору — к вонючим, темным термальным озерам, не пойдут они к мертвым водам. Всему конец. Журка попытался заплакать — не получилось. Вспомнил бункер: как долго тот строился и как счастливы они тогда были. Нет, слез все равно не было. Даже горло не сжалось. Ну и ну!

Он взглянул на территорию, которая считалась принадлежащей им. Ветхая колокольня была такой же дряхлой и источенной древоточцем, как в ту пору, когда Журке чудилось, будто бы он «хозяин территории». Да как же они могли быть хозяевами? Какое ребячество! Кладбище и село… Что значит «они принадлежат им»? И вообще, кого это интересует? Его интересует только Лили, никакая территория не важна. Даже руководство бандой лишь тогда важно, когда это важно для Лили. Если Лили любит кого-то за чин, он непременно станет вожаком. Если же нет, он не даст себе труда выдвигаться в вожаки. Тогда вся эта игра в битвы, сражения — чушь собачья. Может, он уже взрослый? И в нем самом многое изменилось? Но тогда почему волосы не растут у него на теле?

Он взглянул налево, и сердце у него остановилось. Слева ехала по дороге, сворачивая от села к дому, крутя колеса велосипеда, Лили. У него перехватило дыхание. Вот теперь-то и полились слезы. Его охватило волнение такой силы, что он едва подавил тошноту. Лили… Где же она была? Журка упрямо сидел на краю ямы и глядел на дорогу, слезы струились по лицу, а он смотрел, как сворачивает Лили перед домом Балинтов. Он смотрел на нее, не скрываясь: вот он я, здесь, твой покинутый и обманутый друг. Смотри, что ты сотворила со мной! Больше всего на свете Журке хотелось бы, чтоб она подошла к нему, попросила прощения и осталась с ним в канаве. Но она не смотрела в ту сторону, даже не поздоровалась. Но не оскорбительно, явно не желая его обидеть. Она так глубоко задумалась, что попросту не заметила его.

На другой день он не позвонил к Лили, отправился в школу в одиночку. Попытался сделать вид, будто бы это вполне естественно, что он в полном одиночестве простаивает у окон, слоняется по отдающему хлоркой коридору, по классу географии, от расстройства толкает выдвижные карты. Каждой клеточкой своего существа он ждал Лили: ну приди же наконец, поинтересуйся, в чем дело. Девчонка заявилась после без четверти девять, когда входить в класс уже не разрешается — это считается опозданием.

— Едва проскочила, — сказала она, улыбнулась ему как ни в чем не бывало и прошла к Новосельским девчонкам. Журка отказывался верить, что этим, по ее мнению, все улажено. Его бросило в жар, по лбу стекали капли пота, он стоял посреди класса и смотрел на Лили. Что могло случиться и чего ждать дальше? Глубоко погруженный в жалость к себе, он очнулся от громкого смеха: девчонки потешались над ним. Журка вытер лоб и отвернулся.

— Имя индейца — Проливной Дождь, — услышал он за спиной голос Эстер. Девочка смеялась, остальные тоже. Журка оглянулся проверить, смеется ли Лили. Попытался приветливо взглянуть на нее — да, и она тоже. Журка весь взмок, пот заливал глаза.

Он направился к выходу, повернул из коридора, все плыло перед глазами. Свежий воздух подействовал приятно, майка прилипла к телу. «Да что же это за чертовщина?» — спросил он, не зная, то ли он сам сказал про себя эту фразу, то ли услышал изнутри. Голос, который ему представился, был низким, глубоким, с хрипотцой.

Он рухнул на скамейку. Опять вытер лоб. Попытался встать — не получилось. Это уже болезнь, подумал он, тяжкая хворь, Лили стала его болезнью, которую необходимо одолеть, избавиться от нее: дальше так продолжаться не может. Он глянул на мастерскую: прежде возле нее сидела Лили, когда он в последний раз строил из себя героя. Тогда она вроде бы даже улыбнулась ему в ответ. Журка наклонился вперед, спрятал лицо в ладонях; стало темно и приятно.

Чья-то рука тряхнула его — властным, величественным касанием, легким как пушинка и в то же время сильным, словно тебя ударили ударом тупым и жгучим, будто заряд тока.

— Пойдем, Журка, — тихо, осторожно произнесла Лили, — иначе прогул схлопочешь.

Журка вскинул глаза, в жилах его струились жар, радость и наслаждение: Лили коснулась его, заговорила с ним — значит, он все-таки важен для нее.

— У тебя беда? — поинтересовалась она.

Журка кивнул:

— По-моему, да.

— Тебе плохо?

Журка тряхнул головой:

— Нет.

— Тогда в чем же дело?

— Не знаю, — ответил Журка. — Не хочу знать.

После обеда Лили спросила, не сердится ли он.

— Где ты была вчера?

Глаза девочки сделались испуганными.

— Шпионишь за мной?

— Просто я сидел в яме, — пристыженно ответил Журка.

— Неправда, — возразила Лили, — я тебя не видела.

Журка оперся о шкафчик со сменной обувью. Его так и подмывало сказать ей что-либо малоприятное.

— Я видел, что ты меня не замечаешь, — сказал он.

Эта фраза принесла ей неожиданное облегчение. Лили рассмеялась.

— А я уж было подумала, ты меня выслеживаешь.

— Дурашка ты, — сказал Журка и улыбнулся.

Но внутренний голос, голос прежнего Журки возмущенно вопил: «Да что же это за комедия такая?! Если надо подлаживаться, подстраиваться, он больше с ней не дружит! К чему все это? И он еще пытается придерживаться шутливого тона! Ведь Лили так и не сказала, где она была!» В конце концов ему же еще пришлось и извиняться за то, что сидел в яме один.

— Почему ты меня не окликнул? — спросила Лили.

Журка удивился. И правда, почему? Он пожал плечами, поскольку и сам не знал, почему не позвал ее. Именно потому же, отчего не зашел за ней утром. Он чувствовал, что нельзя этого делать. И боялся. Лили была такой чужой, мечтательной и грустной, что-то очень расстроило ее, и Журке не хотелось видеть ее такою. Не хотелось знать про ее неурядицы. Он боялся, что ее признание больно ранит его. Он был на месте, ждал ее, значит, наверняка она расстраивалась не из-за него.