Его семья
Шрифт:
Леня спит. „И паровозик спит, — сказала бы, засыпая, Галочка, — и горшочек спит, и мама спит, и кроватка спит, и папа спит… И Галочка спит…“
Завтра… Что же завтра?..
Как громко тикают часы… Не нужно обращать на них внимания… Галочка уже спит… И паровозик, и Галочка, и папа…»
II
Несколько дней тому назад Нина отвела старшую дочку в первый класс.
Хоть Оле только что исполнилось семь лет, а Яков решительно возражал когда-то против того, чтобы рано посылать дочку в школу, Нина все же решила поступить по-своему.
Она сделала это не только потому, что Оля была очень высокой девочкой и через год могла на целую голову перерасти своих подружек по классу, а прежде всего потому, что этого не хотел Яков. Теперь, когда Нина убедилась, что муж действительно хочет развестись с ней, она делала все наперекор ему. «Ты меня мучишь, мучайся и сам», — примерно так можно было определить смысл всех ее поступков. И если б ей представился случай жестоко отомстить ему, она не колебалась бы ни минуты, пусть бы при этом пострадали ее интересы, даже интересы детей. В ней говорила женщина, которой нанесли тягчайшее оскорбление — сказали, что ее невозможно любить. А какая женщина простит это?..
Вот почему Нина обратилась в суд и принесла в бухгалтерию редакции исполнительный лист, хоть Яков и без этого регулярно передавал ей половину своего заработка.
Она не понимала, что таким поведением только подталкивала Якова к разводу, еще больше озлобляла его против себя. А если б и понимала, то все равно не могла бы поступать иначе. В ней словно засел мстительный чертик, который выставлял свои черные рожки при одной лишь мысли о Якове.
И в то же время она всей душой желала, чтоб Яков вернулся к ней…
А тут, как назло, стояли удивительно теплые дни, и каждый вечер под окном слышалось любовное воркование, и девушка уже не отталкивала от себя любимого, а сама обнимала его. В эти минуты Нина чувствовала себя страшно одинокой, мучительно тосковала по Якову, по его ласковому слову, и тоска ее часто разряжалась плачем — горьким, немым, не приносившим облегчения. Ей казалось, что слезы заливают ее сердце, жгут его…
«За что? За что?» — допытывалась Нина у темной ночи, у тоненькой березки за окном, которую только что покинула влюбленная пара.
Нина старалась меньше думать о Якове, но это было невозможно, и она бежала к Юле, чтобы хоть немного забыться. Ей часто хотелось поговорить с ней по душам, поделиться своим горем, но Юлю было трудно застать одну, а еще труднее — заставить слушать себя. Нине иногда казалось, что подруга просто избегает всего, что может огорчить ее, испортить настроение, что она прячется, как улитка, в свою раковинку, спасаясь от грубых прикосновений жизни. Уже не раз Нина обижалась на Юлину невнимательность, но не могла по-настоящему рассердиться на подругу. Юля была так беззаботно весела, так остроумна, она так умела увлечь какой-нибудь своей очередной затеей, что Нина многое прощала подруге за то, что та отвлекала ее от тяжелых дум…
Накануне первого сентября Нина тщательно разглаживала темно-коричневое платьице с кружевным воротничком и такими же манжетами, туго накрахмаленный белый передничек. Это платьице и этот передничек стоили ей немало нервов. Нина сама шила форму дочке. Хотела, чтоб Оля пошла в школу во всем, сделанном ее руками. Если б она могла, то и туфельки дочке тоже сшила бы сама.
Она несколько дней сшивала, примеряла, распарывала, снова сшивала и часто сердито швыряла на пол разрезанную материю. Когда же платьице было готово и Оля, сияя глазенками, прошлась в нем по комнате — так осторожно, словно боясь поскользнуться, — Нина радовалась не меньше дочки. Ей казалось, что ни в одном ателье не сумели бы сшить такое замечательное платьице. Для этого нужно было быть матерью и шить для своего ребенка, волноваться и переживать так, как волновалась и переживала она.
Развесив на стульях выглаженное, Нина достала из шкафа новые коричневые туфельки и белые носочки с зеленой полоской и тоже положила на стул. Стояла, любовалась, и ей хотелось, чтобы скорее наступило утро, когда она впервые поведет девочку в школу…
Обе дочки проснулись вместе, как заведенные. Оля сразу же вскочила, а Галочка еще сидела в кроватке, терла кулачками глаза и хныкала: она тоже хотела идти в школу. Сердито поглядывала на сестру, которая одевалась во все новое, не оставляя ей ничего.
— М-а-ам, я тоже хочу в школу… Ма-а-а! — тянула она.
— Пойдешь, только не сейчас, — утешала ее Нина. — Тебе рано в школу, ты еще маленькая.
— Я не маленькая, — сердилась Галя. — Когда пойду, ма-а?
— Завтра.
— Не хочу завтра! — заплакала она. — Пускай Оля завтра!
— Ну, пойдем сегодня, — вынуждена была согласиться Нина. — Пойдем вместе, поведем Олю в школу.
Галочка сразу же начала сползать с постели, задирая длинную, до пят, сорочку.
Нина расчесывала мягкие волосы старшей дочки, заплетала косичку. Косичка вышла маленькая и смешная, с торчащим вверх тоненьким хвостиком. Нина вдруг вспомнила, что в детстве у нее тоже была такая косичка, которую очень любили дергать мальчишки-забияки. И она распустила дочке волосы, завязала сверху большой белый бант.
Теперь Оля была безупречна. Беленький воротничок, манжеты, передничек и этот бант на голове делали ее нарядной и удивительно хорошенькой. Оля держала голову очень прямо — боялась, как бы не упал бант, — и смотрела на мать большими глазами…
Вот они уже идут по залитой солнцем красивой, праздничной улице. Казалось, что дворники особенно тщательно подмели сегодня тротуары, что люди, шедшие им навстречу, были особенно симпатичными и приветливыми.
Оля несла в одной руке пышный букет, а в другой — красивый портфель с букварем и тетрадью. Рядом с ней важно шагала Галочка. Она несла розу, выдернутую из Олиного букета, и старенькую мамину сумку с книжкой-раскладушкой. На ней даже был серенький фартучек, который Нина наспех разгладила по настойчивому требованию Галочки.
Девочки шли молча, молчала и Нина. Она была взволнована видом Оли, которая казалась ей сегодня почти взрослой.
«Как быстро летит время! Просто не верится, что у меня уже такая большая дочка, что мне уже двадцать пять лет…»
Нина ревнивым взглядом окидывает каждую девочку в коричневом и белом. Присматривается, оценивает, сравнивает. Нет, ее дочка лучше всех. Она может гордиться своей дочкой…
В это утро взрослые уступили место на улицах детям. Сегодня их день. Им принадлежат и эти тротуары, и мостовые, и большие светлые здания с длинными коридорами и просторными классами, с новенькими партами и блестящими черными досками. И они идут, юные хозяева города, и все — от семнадцатилетнего юноши до семилетнего мальчика — полны сознанием собственного достоинства.
Школа встретила Нину с дочками веселым шумом и радостной суетой. Небольшой двор был заполнен школьниками, и казалось, будто перед высоким зданием расцвела огромная живая клумба.
Первоклассников можно было узнать сразу. Они стояли у крыльца школы, испуганные и притихшие, держась за руки своих родителей, не менее взволнованных, чем сами дети.
Подталкивая вперед Олю и Галочку, Нина пробралась к крыльцу и сразу же увидела Веру Ивановну.
Одетая в скромное серое платье, учительница стояла перед очень полной и очень важной дамой, державшей за руку худенькую девочку.