Его семья
Шрифт:
Потом Нина очень много думала об этом разговоре. А думая, все больше убеждалась, что ей действительно нужно учиться. Убеждалась не только потому, что в ней проснулось подавленное в годы семейной жизни стремление к учению, желание стать самостоятельным человеком, — проснулось с такой неожиданной силой, что она просто удивилась этому, — но и потому, что учиться ей советовали очень хорошие и милые люди, которые (а не видеть этого Нина не могла!) были намного счастливее ее. Ей очень хотелось, как Оля, возвращаться каждый день из института в компании веселых девушек-однокурсниц, размахивая небольшим чемоданчиком — символом беззаботной студенческой жизни, — Нина уже тайком от всех заходила в магазин и рассматривала чемоданчики, выбирая, какой из них купила бы себе, — быть такой рассудительной и уверенной в себе, как Оксана, такой прекрасно-гордой, как она… И… может быть, тогда Яков оценит ее по-настоящему, может быть, тогда поймет, кого он бросил, кого рискует потерять навсегда…
XV
Кажется, еще никогда газета не пахла так приятно, как пахнет эта. Яков осторожно разворачивает ее, впивается глазами в третью страницу. Как хорошо, что ему сейчас никто не мешает!
Еще раз перечитывает очерк, и ему кажется, что это совсем не тот материал, который он писал позавчера, диктовал машинистке, носил к редактору, а потом в секретариат, где спорил из-за каждой вычеркнутой строки. Это уже было нечто иное, частичка его собственного «я», которая, отделившись от него, начала свою самостоятельную жизнь. Сейчас он перечитывал очерк, как читатель, и не посмел бы сегодня править его так, как правил позавчера, даже вчера вечером, когда ему принесли гранки. Ибо очерк теперь не был только его собственностью, с которой он мог делать, что хотел, а принадлежал уже многим — каждому, кто выписывал или покупал газету.
Очерк прочтет и Настенька. И этот, и следующий, и тот, который он посвятит ей одной. У нее, безусловно, будет серьезное, даже сердитое выражение лица, и она, пожалуй, останется недовольна «товарищем корреспондентом», который недостаточно покритиковал всех, кого нужно критиковать.
Милая Настенька! Если б ты знала, как согрела сердце этого «товарища корреспондента», может быть, не таким сердитым было бы лицо твое, не так сурово нахмурены брови! Но и такая ты дорога ему, как воспоминание юности, как надежда на лучшую личную жизнь, по которой тоскует сердце даже у «товарищей корреспондентов»…
И Настенька, и десятки других людей, о которых написал и собирался еще писать Яков, стали для него не просто героями серии очерков, а хорошо знакомыми, очень близкими людьми. Он как бы сроднился с ними, ему снова хочется поехать к ним, снова увидеть их, узнать, как изменились они, что произошло с ними за это короткое время…
Уже перед обеденным перерывом к Якову забежала Тоня.
— Яков Петрович, танцуйте!
— Что там такое?
— Танцуйте, говорю! — пряча за спину руки, стояла на своем Тоня.
Яков вышел на середину комнаты и несколько раз притопнул ногой. Но секретарша была неумолима.
— Гопака! — требовала она.
Только после того как Горбатюк под громкий хохот Людмилы Ивановны несколько раз присел, Тоня торжественно протянула ему письмо.
«Письмо! От кого бы это?»
Яков так давно не получал никаких писем, кроме служебных, что не на шутку взволновался. Долго перечитывал обратный адрес: Харьковская область, какой-то Кравченко. А когда разорвал конверт, оттуда выпал исписанный аккуратным мелким почерком листок бумаги.
«Яша, это вы? Неужели это вы? — спрашивала женщина, скрывавшаяся под незнакомой ему фамилией. — Когда я услыхала о Якове Горбатюке, который работает в редакции, я сразу же подумала: это вы! Это, должно быть, только вы! Ведь я помню наши долгие разговоры, вашу мечту стать журналистом. А вы, помните ли вы все это, Яша?..»
Что-то знакомое, удивительно знакомое было в этих строках. Такое знакомое, что у Якова даже перехватило дыхание. Он еще не мог вспомнить своего неожиданного корреспондента, но не сомневался, что писал очень близкий ему, родной человек, и уже не мог читать дальше, взглянул на подпись и сразу же узнал ее.
Валюшка!..
Он склонился над столом и прикрыл глаза ладонью, боясь выдать себя перед Людмилой Ивановной. Еще никогда ее присутствие не мешало ему так, как сейчас. «И чего она сидит? Неужели не может куда-нибудь выйти?..» Ему уже кажется, что она нарочно, назло ему, остается в кабинете.
— Если кто спросит меня, скажете, что вышел на полчаса, — говорит он, не глядя на Людмилу Ивановну, которая, вероятно, и не подозревает, предметом какой жгучей ненависти она сейчас является…
В сквере тоже было не лучше. Люди словно сговорились и заняли все скамьи, а Якову хотелось найти свободную, чтобы сесть отдельно от всех.
Он быстро шел по дорожкам, держа руку в кармане, и письмо трепетало в его руке, как живое. Еще издали заметил свободную скамью и почти побежал к ней, боясь, что кто-нибудь опередит его.
«Яша, это вы? Неужели это вы?» — снова прочел он, и глаза его наполнились слезами. Теперь, уже не отрываясь, читал взволнованное, нежное письмо, проникнутое юным, чистым чувством и еле уловимой грустью.
«Когда я узнала о вас, то будто вернулась в нашу молодость, в наши школьные годы. Я припоминала, припоминала, припоминала и… даже поплакала немножко. Видите, какой сентиментальной старушкой стала бывшая ваша подруга!.. Мне так захотелось увидеться с вами и знаете — где? В нашей школе, в нашем классе… Чтобы никого-никого не было, а только мы с вами, и чтобы мы сидели за партой и говорили, говорили без конца. Как бы это замечательно было!
Видите, как я расписалась. Сижу вот за письмом, допишу фразу и думаю: буду заканчивать. И… не могу оторваться, и снова пишу…»
Яков закрывает глаза, хочет вспомнить, какой была Валя, хочет представить себе ее. Но как ни напрягает он память, перед ним возникает лишь неясный образ черноволосой веселой девушки, и, кроме взволнованной нежности к ней, он ничего в себе не находит. Но — странное дело! — образ Вали почему-то сливается в его душе с образом Настеньки, а от этого Валя становится ему дороже…
Неожиданно вспоминает, что у него должна быть групповая фотография выпускников десятого класса. Там есть и Валя — он это хорошо помнит, даже то, что Валя сидит в первом ряду, возле директора школы.
Прибежав домой, Яков вытряхнул из ящика все фотографии, перевернул все книги, но этой фотографии так и не нашел. Никак не мог ясно представить лицо Вали и злился на себя за это.
«А почему она ничего не написала о себе? Как живет, что делает? Замужем она или нет?»
Якову почему-то хочется думать, что Валя осталась такой, как была, что она никого, кроме него, не любила, и сейчас ждет его. Хочется думать, что та далекая девушка-десятиклассница, которую он полюбил первой робкой любовью семнадцатилетнего юноши, пронесла сквозь все эти годы свое чувство к нему и обращалась сейчас к нему не только как к товарищу школьных лет…
Он снова перечитывает письмо, стараясь отыскать в нем подтверждение этого. И ему уже кажется, что каждое слово Валиного письма дышит любовью к нему.
— Валюша, — говорит он, нежно глядя на письмо, — как мне хочется встретиться с тобой, Валюша!..
Вспоминает Нину, судебный процесс, думает обо всем, что так мучило его в последние годы, и ему еще больше хочется встретиться с Валей. Только она одна сумеет до конца понять, пожалеть и не осудить его…
Весь день прошел в мыслях о Вале, в воспоминаниях. Вспоминал школу, учителей, ребят и девушек — своих товарищей, и, как ни странно, даже события, когда-то неприятные для него, теперь радостно волновали и умиляли. И во всем, что оживало в его памяти, неизменно присутствовала очень милая, очень дорогая ему девушка, которая через столько лет отозвалась таким чудесным, ласковым письмом…