Чтение онлайн

Ее зубы больно коснулись моей нижней губы. Я ответил тем же, чувствуя на языке металлический привкус. Ее руки вцепились мне в плечи, не обнимая, а скорее, пытаясь удержаться, или, наоборот, вонзить в меня когти. Мои пальцы все еще были в ее волосах, направляя, владея. Наш поцелуй был лишен всякой сладости. Он был гневным. Отчаянным. Полным взаимного обвинения и взаимного же оправдания через это самое обвинение. Мы дышали друг в друга, вырывая воздух, как будто пытались задохнуться вместе и найти в этом свое последнее, извращенное удовольствие.

Закрыв глаза, я окончательно потерял связь с внешним миром. Звук музыки превратился в отдаленный гул, свет стробоскопов — в багровые всполохи под веками. Существовало только это: жар ее рта, вкус ее, жесткость ее тела, впившегося в мое, и всепоглощающая, ослепительная ярость этого момента. Мы стояли, сцепившись посреди бушующего моря тел, как два корабля, сошедшихся в битве, где абордаж стал единственно возможной формой близости.

Мы были двумя вихрями, сплетенными в один разрушительный смерч. Наш поцелуй не был проявлением нежности. Это был акт агрессии, взаимного поглощения, попытка заглушить внутренних демонов яростью плоти. Вкус ее губ, горьковатый от дорогой помады и сладковатый от вина, смешался с привкусом моей собственной крови — где-то я снова разбил губу. Но боль была лишь еще одной специей в этом адском коктейле ощущений.

Разум отключился полностью. Остались лишь импульсы, идущие от кожи к мозгу и обратно, короткие, перегретые замыкания. Мы уже не стояли на месте. Наше сцепленное тело, все еще не размыкая губ, начало смещаться. Неосознанно, подчиняясь слепому инстинкту зверя, который тащит добычу в свою берлогу. Мы двигались, спотыкаясь, натыкаясь на других танцующих, которые с пьяным равнодушием или раздражением отшатывались от нашей неистовой пары.

Где-то здесь, в лабиринте «Золотой Пчелы», были номера. Специальные, звуконепроницаемые комнаты для парочек, желающих уединиться среди всеобщего хаоса. Шелковые диваны, зеркала на потолках, магические бра, меняющие свет по настроению. Мы оба знали об этом. Это была часть легенды клуба. Но терпеть, чтобы дойти туда, сил не было. Каждая секунда ожидания была пыткой. Пламя, разожженное между нами, требовало немедленной топки, сейчас, сию секунду, иначе оно спалило бы нас изнутри.

Анна, казалось, понимала это лучше меня. Ее руки, обхватывавшие мою шею, внезапно ослабели. Но прежде чем я успел что-то подумать, она резко подпрыгнула, упруго оттолкнувшись от пола. Ее ноги обвили мои бедра с силой удава, впиваясь мне в спину. Я инстинктивно подхватил ее, мои ладони вцепились ей под ягодицы, удерживая этот внезапный, невероятный груз. Она весила ничто и все сразу. Мы не разомкнули поцелуй. Он стал только яростнее, глубже, отчаяннее, теперь, когда я держал ее на весу, а она полностью отдалась, повиснув на мне.

Я не видел дороги. Зрение застилал туман из адреналина, пота и темноты, разрываемой вспышками света. Я двигался на ощупь, уворачиваясь от мелькающих теней, спиной чувствуя холодные стены, устремляясь туда, где свет стробоскопов казался слабее, а толпа — реже. Мне казалось, я двигаюсь в самую темную часть танцпола, к его задней стене, где-то за баром, где царил полумрак и стояли какие-то забытые бочки с декором и штабеля пустых ящиков.

Им было плевать на всех. Мне — тем более. В этот момент во мне говорил не человек, а чистое, необузданное животное начало. Если бы кто-то встал на моем пути, попытался остановить, сказать хоть слово — я бы, не задумываясь, убил. Руками, зубами, головой. Любым способом. Разум был отключен, осталась лишь слепая, всепоглощающая потребность и ярость, охраняющая ее удовлетворение.

Наконец, спина ударилась о что-то твердое и холодное. Не зеркало, а грубую, слегка шершавую стену. Мы врезались в темный угол, забившийся между стеной и какой-то массивной колонной, обшитой черным бархатом. Сюда не долетали даже клочья света, только отдаленная вибрация басов отдавалась в камне.

Я прижал Анну к этой стене. Сильно. Так, что воздух с хрипом вырвался из ее легких прямо в мой рот. Наши губы на миг разомкнулись. Хватило, чтобы мы оба судорожно, жадно глотнули спертого, пыльного воздуха. И снова сошлись, но теперь уже иначе.

Мои губы соскользнули с ее рта. Они понеслись вниз, по линии упрямого подбородка, по изгибу шеи. Я вдохнул ее запах. Не парфюм, который уже выгорел, а чистый, дикий, соленый запах разгоряченной кожи, пота, возбуждения. Он ударил в мозг, как самый крепкий наркотик. Одной рукой я все еще держал ее, прижимая к стене, другая, действуя сама по себе, резко, почти грубо сжала ее грудь через тонкую ткань платья. Под пальцами я почувствовал жесткий бугорок соска и услышал, как ее дыхание, и без того прерывистое, сорвалось на тихий, глубокий стон.

Она ответила движением бедер, прижавшись к моей уже невыносимой напряженности. Ее руки впились мне в волосы, не лаская, а сжимая, таская голову, направляя мои губы туда, куда хотела она. В ее ответе не было ни капли покорности. Была такая же дикая, агрессивная отдача, соревнование в жадности.

И тогда моя свободная рука, та самая, что только что сжимала ее грудь, метнулась вниз. Не снимая платья. Я просто нашел подол, скользнул ладонью по ее бедру, почувствовал шелк чулок и выше, горячую кожу. И дальше. Под тончайшую паутину кружевных трусиков. Анна вздрогнула всем телом, ее ноги, обвитые вокруг меня, судорожно сжались. Но не чтобы оттолкнуть. Чтобы притянуть ближе.

Мои пальцы нашли то, что искали. Горячую, влажную, готовую плоть. Она обожгла меня. Анна в ответ на прикосновение издала звук — не стон, не крик. Что-то среднее между рычанием и сдавленным всхлипом. Она прижалась к моим губам с новой силой, ее язык был яростен и требователен, ее зубы впились в мою нижнюю губу так, что я снова почувствовал железный вкус крови. Мир сузился до точки. До этого угла, до этой стены, до двух тел, сплавленных в одно неистовое целое. Звуки, свет, время — все перестало существовать. Казалось, вселенная застыла, затаив дыхание, наблюдая за этим актом первобытного саморазрушения.

И в этой точке абсолютного, животного забвения, когда каждое чувство было обострено до предела, а разум полностью отключен, я почувствовал это.

Сначала — холодок. Странный, не вписывающийся в общую палитру жара и влаги. Острый холодок где-то в районе спины, чуть ниже левой лопатки. Он был таким незначительным на фоне бури ощущений, что мозг едва зарегистрировал его.

Потом — проникновение. Четкое, твердое, неумолимое. Будто в раскаленное тело вогнали ледяной гвоздь. Небольшая, но абсолютно чужеродная точка абсолютного холода и… пустоты внутри меня.

Мои губы замерли на ее шее. Рука, ласкавшая ее между ног, перестала двигаться. Мышцы спины инстинктивно сжались вокруг незваного гостя, пытаясь его вытолкнуть, но он уже был внутри. И тогда холодок сменился болью. Не мгновенной, острой, а тлеющей, медленно разворачивающейся, как красное пятно на воде.

И в самый пик этой нарастающей, удивленной боли, когда мир уже начал медленно возвращаться — шум музыки, холод стены под ладонью, тяжесть ее тела, — я услышал голос. Тихий, сиплый, проникновенный, будто исходящий из самой моей черепной коробки.