Чтение онлайн

На самом деле они с королем не состояли в родстве, но бабка Сезара, лучезарная Габриэль Д’Эстре, была невенчаной супругой Генриха IV, Людовикова деда. Когда-то Луи сам предложил называть его кузеном. Во времена, когда Луи еще не стал «королем-Солнце», а был потерянным, скрытным подростком, игрушкой в руках соперничающих партий, молодой, но уже все на свете знающий епископ Д’Эстре был его единственным другом. Сезар не рвался в королевские фавориты, ему просто было искренне жаль самого возвеличенного и при этом самого одинокого мальчика Франции. Только из любви к Луи, который с тех пор стал в сто раз более великим и в сто раз более одиноким, монсиньор Д’Эстре и надевал постылые перчатки.

Натянул он их и теперь, прежде чем с учтивой улыбкой спуститься на причал, где у трапа уже стоял, прижимая ладонь к груди, тощий козлобородый старик в золотой шапке, восклицал: «Saluto Eminentiae!»22.

Два дня потратились на пустое: пиры, политические разговоры и самое тоскливое — длиннейшие богослужения, ибо если ты Eminence, все уверены, что приятней всего тебе проводить время в церкви. Но главное достояние философа — терпение, и этого капитала у Сезара имелось в избытке.

Наконец, насилу отделавшись от докучливого дожа, желавшего непременно сопроводить высокого гостя в Падую, кардинал пересел с осточертевших венецианских гондол в карету и отправился в столицу итальянской учености. Путь был недальний, всего восемь лье.

Остановился, разумеется, в архиепископском дворце, у собрата — где же еще? И очень скоро, через полчаса разговора с монсиньором Барбариго о разных пустяках, еще даже не дойдя до темы слабого здоровья его святейшества, стал склоняться к мысли, что утомительная поездка проделана зря. Суждение о людях Сезар Д’Эстре составлял быстро, и не бывало случая, чтобы ошибочно.

Из кардинала Падуанского получится понтифик, обладающий твердым характером, высокой нравственностью и чувствительным сердцем — то есть, с точки зрения Франции и кузена Луи, папа негодный и даже опасный. Для всякого государя, в особенности духовного, то есть властвующего над душами всего католического мира, нравственность и сердечность разрушительны, ибо знаменуют приверженность чистоте, а власть — самое грязное, что только есть на свете, и правитель, оберегающий свою моральную девственность, ничего полезного никогда не совершит, а скорее всего погубит миссию, доверенную ему судьбой. Если это наследный монарх, тут уж ничего не поделаешь, но пап, слава богу, избирают на конклаве.

«Пожалуй все-таки надо поддержать кардинала Оттобони, так королю и напишу», сказал себе Сезар и передумал обсуждать болезни Иннокентия XI. Вместо этого заговорил об университете, канцлером которого являлся падуанский князь церкви.

Оказалось, что об интересном с Барбариго тоже не поговоришь. Из всех наук его занимала только теология. И довольно скоро вновь прозвучало имя Елены Корнаро, главной венецианской достопримечательности. Дож Контарини, провожая в Падую, тоже поминал сие чудо мироздания. Женщина — светило учености и доктор философии это все равно что Калигулова лошадь, заседающая в Сенате. Итальянская экстравагантность, absurdum inauditum23.

Падуанский прелат и сам был несколько смущен, что вверенный ему университет столь сомнительно прославился, но в то же время, кажется, и горд.

— Синьорина Корнаро хотела защитить диссертацию по теологии, но этого, конечно, я позволить не мог. Не благословил я и дать ей возможность заслужить степень по математике, ибо наука эта мало кому внятна и пошли бы слухи, что дочь господина Корнаро, второго лица Республики, получила от моего университета это звание за мзду или по протекции. Поэтому я и согласился на философию. С условием, что защита будет публичной. О, что это было за действо, монсиньор! Посмотреть и послушать, как женщина, женщина будет держать экзамен по философии перед всем профессорским синклитом, съехалось столько знатных господ и ученых мужей, что пришлось перенести защиту из аудитории в кафедральный собор. Соискательнице достались две темы: «Физика» Аристотеля и его же «Analytica Posteriora» — так определил жребий.

— Сложнейшие материи, особенно вторая, — заметил французский кардинал. — И что же?

— Синьорина Корнаро начала с шутки — процитировала Сенеку, сказавшего: «Non est hoc quod nimium Aristoteles»24 и потом в течение часа на безупречной латыни с пространными цитатами из греческого оригинала столь глубоко и занимательно комментировала трактаты, что понимающие восхищались, а все прочие слушали, как музыку.

— И много было понимающих? — с невозмутимым видом осведомился Д’Эстре.

— Уверяю вас, что много. Приехали профессора из Болоньи, Рима, даже Неаполя. И настроены они были скептически, подозревали нас в том, что мы устраиваем спектакль, дабы пустить всему ученому миру пыль в глаза, а на самом деле натаскали соискательницу заранее. Синьорину Корнаро засыпали каверзными вопросами, и отнюдь не только об Аристотеле. Но чем заковыристей был предмет, тем с большим удовольствием она отвечала. Все Фомы неверующие склонились перед столь глубокими знаниями. В конце были овации и аплодисменты, доттору увенчали лаврами, надели на палец золотой магистерский перстень и преподнесли горностаевую мантию.

Которой дама, вероятно, обрадовалась больше всего, иронически подумал Д’Эстре, но придал лицу должную заинтересованность.

— И что же докторисса делает в вашем почтенном университете?

— Преподает математику, а также читает лекции по греческой философии и ведет семинар по Каббалистике. Живет она в палаццо Одеон, принадлежащем семье Корнаро. И мы непременно, непременно сделаем ей визит. Клянусь, вы не пожалеете. Все наши почетные гости, в том числе владетельные особы считают своим долгом посетить La Prima Donna Laureata nel Mondo25.

Этот странный титул Барбариго произнес на итальянском.

Что ж, погляжу на падуанский курьез, решил Д’Эстре, повеселю короля. Каждое письмо он старался сделать как можно более занимательным. Кроме деловой части там были рисунки, в том числе забавные, и обязательно какие-нибудь занятные историйки. Придворные рассказывают, что Луи очень радуется, когда приходит очередной пакет с красной печатью, на которой четыре обезьянки. Потирает руки, говорит: «О, весточка от дорогого кузена!»

«Прима донна» обитала в великолепном дворце псевдоантичного стиля, который так обожают итальянцы. Что ж, семейство Корнаро одно из богатейших в Венеции, а родитель многоученой дотторы — казначей Святого Марка, хранитель бездонного кошелька Республики. Можно вообразить, какое приданое он давал за дочерью, и всё же никто не польстился. Вот ученая мышь и придумала себе развлечение. Должно быть, уродлива, как смертный грех.

— Сколько лет госпоже Корнаро? — спросил Д’Эстре, выходя из кареты.

— Полагаю, около тридцати пяти. Когда смотришь на нее, кажется, что меньше, а когда беседуешь с ней — что намного больше. Сейчас сами увидите.

Опрятная служанка провела духовных особ через анфиладу парадных комнат. Стены и потолки были расписаны фресками, белели мраморные статуи, а в просторной зале почему-то стояли ряды стульев.

— Здесь проводятся знаменитые концерты — хозяйка любит музыку, — пояснил падуанец. — В остальное время палаццо пустует. Сама она живет в маленькой пристройке, там только кабинет и спальня, похожая на келью.