Чтение онлайн

В конце концов после долгой склоки дискредитированный посол был вынужден покинуть свой пост. Но у разбитого корыта остался и победивший шевалье: без места в жизни, без родины, без средств к существованию.

И здесь его приключения повернули в мягко говоря нетривиальную сторону.

Началось всё с того, что один из многочисленных врагов Эона опубликовал сатирический памфлет (тогда это было в моде), где утверждалось, что шевалье — переодетая женщина или гермафродит. Эон был субтилен, миловиден, тонкоголос и изящен, а кроме того никогда не замечался в амурных связях. Дурацкая инсинуация осталась бы без последствий, если бы сплетне не был придан вид достоверности. Этому поспособствовала знаменитая княгиня Воронцова-Дашкова, бывшая подруга новой императрицы Екатерины, изгнанная из России за непомерную хвастливость (она приписывала всю заслугу екатерининского восхождения на престол себе). Княгиня была большая любительница всяческого хайпа. Она путешествовала по европейским столицам, повсюду желала произвести впечатление и поведала лондонскому бомонду увлекательнейшую историю. Якобы шевалье д’Эон добился дипломатического успеха в Санкт-Петербурге благодаря тому, что прибыл туда в виде барышни. Он-де получил место чтицы при царице Елизавете и завоевал ее расположение. (Этот нелепый вздор будет потом кочевать по всем биографиям и даже попадет в современные энциклопедии).

Но публика поверила. Еще бы — такая свидетельница, настоящая Russian princess! Тут-то и началась эпидемия азартных пари, общая сумма которых исчислялась чуть ли не в сотнях тысяч фунтов.

Эон сначала смеялся, потом раздражался, потом возмущался, грозил кому судом, кому дуэлью. А потом вдруг притих и задумался.

Дела его шли из рук вон скверно. Жить не на что, карьера разрушена и другой не будет, одолевают кредиторы, возраст уже нерадостный.

И прибыл к нему тайный посланник от французского правительства — изобретательнейший и ловчайший Карон де Бомарше, подобно своему Фигаро часто бравшийся за всякие хитроумные дела. Он предложил сделку. Эон, во-первых, возвращает секретные документы, а во-вторых, публично объявляет себя женщиной и начинает носить дамское платье. Второе было необходимо французской короне для того, чтобы впредь любые обвинения и козни со стороны столь скандальной особы никем всерьез не принимались. (Эон знал много такого, что могло доставить Версалю неприятности).

Шевалье поколебался, поторговался, выговорил пожизненную пенсию (12 тысяч ливров в год), оплату долгов и еще особую сумму на то, чтобы одеться приличным дамским образом — немаленький по тем пышным временам расход.

Потом Эон сделал каминг-аут, нацепил юбки и кринолин, заказал пышный парик — и превратился из шевалье в шевальеру. Как видите, причина была совсем не такой, что мне воображалась.

Вот отрывок из письма, в котором Эон с присущим ему юмором описывает свою смену гендера: «Ныне, вынужденный снять мундир и отцепить саблю, я ощущаю себя лисицей, потерявшей хвост. Я пытаюсь ходить в туфлях на высоких каблуках и чуть не свернул себе шею; вместо реверанса по привычке снимать шляпу я пару раз сдернул свой трехъярусный парик. Я очень похож на Екатерину Петровну [он имеет в виду будущую Екатерину I], когда Петр Великий только-только изъял ее из солдатской казармы и на глазах у всего двора обучал ходить на задних лапах».

Ничего, Эон привык, да еще и во вкус вошел. Стал блистать в обществе, интересничать, наслаждаться жадным вниманием публики. Прощеный, вернулся во Францию. Там и вовсе разошелся, так что правительство велело ему ехать в провинцию и вести себя поскромнее. Но важные гости со всей Европы навещали госпожу д’Эон и в провинции. Несколько раз мадемуазель просилась назад в мужчины, но превратиться в месье ей не позволили — имелся ведь письменный (сохранившийся до наших дней) договор.

Тогда шевальера перебралась в Англию — якобы выручать оставшееся там имущество. Она нашла в этой свободной стране новый источник дохода: гастролировала, устраивая фехтовальные поединки. Всех побеждала, зарабатывала много денег.

Потом праздник закончился. Во Франции произошла революция, и выплата королевской пенсии прекратилась. Шевальера д’Эон объявила себя «гражданкой Эон» и даже якобинкой, но республику это не подкупило. Закончились и фехтовальные спектакли — во время одного из них пожилую даму покалечили.

Доживал Эон в бедности, на подачки и подарки от случайных зевак. Только по этой причине он, по-видимому, продолжал носить женское платье — иначе кому бы был интересен одинокий старик.

Нет, это совсем не пара моей Елене Корнаро. Пусть гендерная метаморфоза останется хлопком одной ладонью.

ПЕРЕЛИВАНИЕ КРОВИ

Почти столь же фиксированным, как гендер, обстоятельством рождения в нашем разъединенном, лоскутном мире является принадлежность к расе и национальность. При этом изменить свою расу человек не может — цвет кожи, фактура лица и прочая физиология пожизненны (пластическо-хирургические причуды очень богатых людей вроде Майкла Джексона в расчет брать не будем), а вот случаи смены национальности нередки. Кого-то ребенком перевезли в другую страну, кто-то стал экспатом или эмигрантом в уже сознательном возрасте и, обладая хорошими мимикрическими способностями, сумел в совершенстве освоить иной язык и культуру. Эмиграция обычно происходит, когда люди хотят «улучшить страну проживания» — либо же просто уехать из страны, где жизнь тяжела, опасна, несвободна. Иными словами руководствуются практическими соображениями, действуют под влиянием обстоятельств.

Но меня занимает «чистый эксперимент»: выбор иной национальности, сделанный по внутреннему идейному убеждению. Не из желания «повысить уровень жизни» или из любви к экзотизму в духе прутковского «Желания быть испанцем»:

Дайте мне мантилью;

Дайте мне гитару;

Дайте Инезилью,

Кастаньетов пару.

Нет, меня интересуют случаи, когда человек добровольно выбирает национальность, сулящую ему проблемы, которых с прежней у него не было. Как если бы кто-то смог перелить себе всю кровь, заменив резус-отрицательную на резус-положительную.

У меня есть добрый знакомый, талантливый литератор. Однажды я задал ему вопрос: «Если тебе нужно определить свою сущность одним-единственным словом, ты кто?» Я часто задаю знакомым этот вопрос, в качестве антропологического теста. Подумав, человек отвечает что-нибудь вроде «я прежде всего мать», или «я исследователь», или «я верующий», или «я художник». От этого приятеля я ждал ответа, который дал бы сам: «я писатель». Но он сразу без колебания сказал: «я еврей». Меня это поразило. Ничего еврейского кроме национальности одного из родителей в нем не было, вырос он в русскоязычной, абсолютно космополитичной среде, ну и вообще — русский писатель!

Я стал выяснять, как он дошел до жизни такой. Получил следующее объяснение. В своей советской юности мой приятель часто сталкивался с проявлениями бытового антисемитизма и каждый раз испытывал искушение сделать вид, что это к нему никакого отношения не имеет — внешность у него была несемитская, фамилия тоже. От этого ему становилось «самого себя противно». И он стал в таких случаях говорить: «Я между прочим еврей». И всякий раз ощущал, что в этот миг одержал маленькую победу над собственным малодушием. Называть себя евреем стало для него атрибутом чувства собственного достоинства, фундаментом выстраивания личности. «Прежде всего я еврей» в данном случае — декларация идейно-этическая.

Это, конечно, очень красивый мотив, но не то явление, в котором мне хотелось разобраться. На самом-то деле мой приятель никаким евреем не стал. Иврита не знает, иудаизма не исповедует, за жизнью Израиля особенно не следит, чем Суккот отличается от Шавуота представляет себе неотчетливо. В общем, разгадать загадку добровольного «переливания крови» он мне не помог.

А вопрос национальной идентичности для меня именно что загадка. Я всю жизнь наблюдаю всевозможные проявления национализма, и они в лучшем случае приводят меня в недоумение, а чаще всего вызывают неприязнь. Я никогда не мог понять, почему принадлежность к тому или иному этносу может как-то влиять на мое отношение к данной человеческой личности — а для националиста «свои» заведомо лучше «несвоих». Я-то наоборот всегда считал, что паршивый соплеменник намного хуже паршивого иностранца, потому что иностранец далеко, а соплеменник рядом. То, что человек говорит со мной на моем родном языке, для меня куда менее существенно, чем то, что он говорит. Одним словом, я злокачественный космополит, хоть и русский писатель. Впрочем я и в русской литературе прежде всего люблю «общечеловеческую» ветвь: не Достоевского с Лесковым, а Толстого с Чеховым. Говорить и думать: я прежде всего русский (грузин, еврей) представляется мне столь же нелепым, как вешать на себя ярлык или бирку. Вероятно, это следствие того, что я, полугрузин-полуеврей, вырос в русском городе, который не давал мне возможности ощутить себя полностью «своим», то и дело тыкал меня носом в мою «чужесть».

Поэтому феномен сознательного выбора национальной идентичности мне чрезвычайно интересен. Я захотел его препарировать. Долго подбирал идеальный объект для исследования и в конце концов остановился на Василе Вышиванном — австрийском немце, который решил стать украинцем во времена, когда этот выбор не сулил ничего кроме тягот и опасностей.

Это история любви к другой национальности, причем любви очень сильной, даже роковой. Love story, завораживающая меня своей непостижимостью. Человек слабый, хрупкий, изнеженный, отнюдь не герой, проявил какую-то невероятную, самоубийственную твердость и верность во имя чего-то, в моих глазах не особенно важного.