Чтение онлайн

Дмитрий Спиридонович с большим сочувствием отнесся к горестям Назарыча.

Назарыч не оставался в долгу и при случае тоже помогал другу, как и чем мог. Немало несчастий было и в жизни Спиридоныча — его семью часто посещала смерть: умерли два сына и жена, зарезало поездом младшую шестнадцатилетнюю дочь и совсем недавно скончался зять — муж старшей дочери, оставив на руках жены и тестя пятерых детей-малолеток.

Спиридоныч работал путевым сторожем и жил вместе с дочерью и внучатами в путевой будке в семи верстах от разъезда. «Не так уж далеко, а вот видеться стали редко», — укорил себя Назарыч. Верно, недавно он совсем уже собрался навестить друга, даже гостинцев припас для ребятишек — разболелись сильно ноги. «А не сходить ли к нему завтра, в воскресенье? — подумал Назарыч и тут же решил: — Непременно схожу. Управлюсь утром с делами, а к обеду буду там. Посидим, вспомним прежнее житье-бытье. Ведь в этом месяце исполняется ровно двадцать пять лет, как мы работаем тут. Только вот загвоздка — разрешит ли начальник отлучиться со станции?»

Получить разрешение на отлучку, будь то в обычный или в праздничный день, Назарычу было не так-то просто. Дело в том, что, помимо своих служебных обязанностей, он нес еще и обязанности прислуги в доме Павловского: таскал из колодца воду, колол дрова, угонял в стадо коров. Отпустить Назарыча на несколько часов со станции для «хозяев» было очень и очень нежелательно. «Ну, да ничего, — закончил ночные раздумья Назарыч. — Поди, уважат, ведь я буду вроде именинника — двадцать пять лет…»

Отпрашиваться Назарыч решил не в воскресенье, когда хозяева спят долго, а накануне.

В субботу днем Назарыч зашел в дежурку. Дверь кабинетика была приоткрыта. Павловский за столом читал большую синюю бумагу. Должно быть, что-то очень важное содержала бумага, потому что лицо Павловского было нахмурено.

Назарыч приблизился к двери и, переминаясь с ноги на ногу, сказал:

— С просьбой я. Можно?

— Говори, — разрешил Павловский, отложив бумагу в сторону.

— Мне бы надо отлучиться завтра на весь день.

— Куда?

— Да тут в одно место… За семь верст. На перегон, к путевому сторожу Аброськину.

— Чего это тебя потянуло к нему?

Назарыч замялся.

— Да вот… Надо нам с ним немножко отметить завтрашний день.

— Завтра обычное воскресенье, чего его отмечать.

— Мы с Аброськиным примерно как раз в этот день прибыли сюда… двадцать пять лет…

— Сколько?

— Двадцать пять лет. Первые костыли тут забивали.

— Юбиляр, значит?

— Как?

— Я говорю, юбиляр.

— Да уж не знаю, как там по-вашему, а только — двадцать пять.

Павловский взял в руки синюю бумагу, повертел ее:

— Ты вот что, напомни-ка мне о своей просьбе завтра утром, а то сейчас мне не до тебя.

Назарыч кашлянул, сказал «спасибо» — и направился к выходу.

Перед сном он согрел воды, вымыл голову, подбрил усы и бороду, а затем принялся за одежду. Из ящичка были вынуты голубая с белыми горошинами сатинетовая рубашка, синие суконные штаны и черный пиджачок. Все это надевалось по самым большим праздникам. Рубашку и штаны он аккуратно выгладил катком, а сморщенное место на пиджачке смочил горячей водой и расправил ладонью. Потом он достал из шкафчика коричневый кулечек и проверил его содержимое. Все было в целости: пять длинных конфет, обернутых разноцветными бумажками, — как раз по количеству Спиридонычевых внучат — и столько же пряников-лошадок. Конфетам за это время ничего не сделалось, а вот лошадки немного почернели и усохли.

Припас Назарыч подарок и для своего друга — да какой еще! В день объявления войны через разъезд передавалась депеша о закрытии всех казенок. Услышав эту новость, железнодорожники кинулись в деревню Левшино. Пошел туда и Назарыч, и на его долю досталось две бутылки водки. Одну он помаленьку выпил в большие праздники, а другую припрятал до особого случая. И вот этот особый случай настал. Назарыч вытащил из ящика дорогой гостинец, потрогал сургуч, провел ладонью по стеклу и снова уложил бутылку на прежнее место, чтоб взять ее оттуда в самую последнюю перед уходом минуту: «А то не ровен час, увидит кто-нибудь, и тогда затеется такая канитель, что и не рад будешь».

Спал Назарыч в эту ночь на редкость спокойно и так крепко, что, пожалуй, проспал бы до самого обеда, если бы не забота о начальнических коровах.

Отогнав коров в стадо, Назарыч вернулся в свою комнатку и решил прилечь еще. Но тут в окно донесся голос Павловского:

— Выйди-ка на перрон!

Назарыч вышел на улицу.

Павловский стоял, угрюмо глядя под ноги, и беззвучно шевелил губами. «Опять, наверно, поссорились», — подумал Назарыч.

Константин Константинович и Людмила Сергеевна ссорились очень часто. Об очередном скандале в семье Павловских работники разъезда узнавали сразу же по настроению начальника.

С особенным старанием разряжал Павловский свое послескандальное настроение на том, кто первым попадался ему на глаза. Назарыч почти всегда был на начальнических глазах, а поэтому и самые «горячие блинчики» доставались ему, причем получал он их не только от «самого» — как другие подчиненные, — но и от «самой».

Назарыч поднялся по ступенькам лестницы на перрон и поздоровался.

Павловский что-то буркнул в ответ и выбросил вперед правую руку, так что хрустнули суставы:

— Это что такое?

Назарыч поглядел туда, куда показывал начальник. На кромке перрона лежала серая бумажка.

— А это? — Павловский ткнул носком сапога в торчащую из песка щепочку:

— Щепочка.

— Врешь! Это самый настоящий мусор, за уборку которого ты деньги получаешь. Ясно?

Назарыч промолчал.

— А теперь иди сюда!

Павловский приблизился к столбу, на котором висел колокол.

— Теперь скажи мне, что такое это?

— Колокол.

— Это не колокол, а грязь сплошная. Следуй за мной.

Не менее часа водил Павловский Назарыча по комнатам и закоулкам станции, задавая один и тот же вопрос: «Что это такое?» Назарыч отвечал, и все невпопад. По мнению Назарыча, окна были окнами, стены — стенами, мухи — мухами, начальник же понимал иначе: окна — это пыль, стены — паутина, мухи — зараза.

Потом Павловский отправился на стрелочный пост, строго-настрого наказав Назарычу, чтобы к вечеру все блестело. Напоминать о своей вчерашней просьбе Назарыч не посмел и, тяжело вздохнув, направился к кладовочке, где хранился уборщицкий инвентарь: метла, лопаты, совок. «Проклятая жизнь! Ни тебе мало-мальского уважения, ни отдыха, — думал с досадой Назарыч, шагая по двору. — А что поделаешь? Куда ото всего этого подашься? Никуда. Тут хоть и не уважают, зато жалованье платят да квартира есть. А в ином месте? Там и уважать не будут, и жилья не будет, и жалованья — шиш: бери суму на плечи да палку в руки — и побирайся. Да и тяжело покидать это место, ведь двадцать пять лет».

— Назарыч! Эй, Назарыч! — прервал раздумья звонкий голос начальницы. — Иди-ка сюда!

Назарыч подошел к крыльцу, на котором стояла с ведрами в руках Людмила Сергеевна.

— Сбегай-ка за водой!

— Мне Константин Константинович приказали, чтобы я немедленно принимался за уборку.

— А он где?

— На стрелку пошел.

— Ну и пусть носится, а ты бери ведра и делай то, что я тебе говорю.

Зная строптивый характер начальницы, Назарыч не стал отговариваться, взял ведра и заковылял к колодцу, а вслед ему полетело: