Чтение онлайн

Каллас посодействовала, и вскоре в Италию с ее легкой руки стали ездить наши молодые исполнители.

Фурцева гордилась победами наших музыкантов на международных музыкальных конкурсах. Кухарский вспоминал, с каким воодушевлением она рассказывала о конкурсе в Брюсселе, где советская музыкальная школа вновь одержала триумфальную победу. Тогда все четыре наших участника получили премии. Катя Новицкая — ученица профессора Льва Оборина — первую, Камышев — вторую, Кручин — четвертую, Леонская — девятую. Когда жюри удалилось на совещание, чтобы вынести окончательное решение и назвать имена победителей, никто не ушел из зала, все ждали решения жюри, а ждать пришлось до четырех часов утра! Овацией приветствовали победу советских исполнителей!

Василий Феодосьевич шутил, что Фурцева говорила о победе в музыкальном конкурсе, как о победе коммунизма!

Так же гордилась она успехами советского балета, премиями, которые привозили учащиеся Московского хореографического училища из Лондона и Парижа. В период застоя советский балет находился в самом расцвете. В стране работали 39 театров оперы и балета, а потому «в области балета» нас никто не мог догнать и тем более перегнать.

…Гастроли советских артистов за рубежом приносили большие доходы в государственный бюджет. Министерство культуры сообщало, что только за гастрольную поездку, например, Святослава Рихтера в Италию и во Францию в 1963 году государство получило 50 тысяч долларов прибыли. Тем не менее, несмотря на явные успехи, ЦК партии и Комитет государственной безопасности с крайней подозрительностью относились к выездам наших артистов на гастроли в капиталистические страны. Знаю, что Фурцевой порой приходилось биться с ними по этому поводу. В те годы при рассмотрении просьб министерства о зарубежных гастролях того или иного деятеля культуры руководствовались количеством выездов его за границу в текущем году. Например, в сентябре 1956 года Давиду Ойстраху не разрешили выезд в США, так как в январе знаменитый скрипач там уже побывал.

«Вчера во Дворце спорта ЦДСА состоялся первый концерт джаз-оркестра под управлением Бенни Гудмена (США). Это один из лучших американских джазов, в составе которого выступают двадцать музыкантов-профессионалов.

Американские артисты познакомили москвичей с интересной программой, подготовленной к гастролям по нашей стране. Она открывается оркестровой пьесой композитора Пауэлла «Визит в Москву». Затем были исполнены произведения популярных авторов, пишущих для джаза, — Эллингтона, Бейси, Хэнди, Портера и других.

Солистами в оркестре выступили руководитель оркестра кларнетист Бенни Гудмен, пианист Тедди Уилсон и певица Джойя Шеррилл, спевшая несколько песен американского композитора Гершвина.

На концерте присутствовали товарищи Ф.Р.Козлов, А.Н.Косыгин, А.И.Микоян, Н.С.Хрущев. В ложе находились также министр культуры СССР Е.А. Фурцева и посол США в СССР г-н Л.Е.Томпсон».

(«Правда», 31 мая 1962 года)

— Нами, вы можете прокомментировать сухие газетные строчки, которые мало что говорят молодому поколению любителей музыки? А ведь это была настоящая сенсация, прорыв «железного занавеса», настоящий подарок нашим подпольным любителям джаза, который во время «холодной войны» был запрещен в СССР и ассоциировался с понятием буржуазной пропаганды. Наконец-то они могли воочию услышать и увидеть своего кумира!

— В 1962 году оркестр Бенни Гудмена стал первым американским джазовым коллективом, посетившим СССР. Гости выступали не только в Москве, но и в Ленинграде, Киеве, Ташкенте, Тбилиси и Сочи…

Гастроли всемирно известного оркестра состоялись благодаря Фурцевой и… Шостаковичу. В порядке обмена делегация композиторов должна была отправиться в США. Перед вылетом Екатерина Алексеевна встретилась с Дмитрием Дмитриевичем и попросила его совета: какой американский музыкальный коллектив можно пригласить в СССР, чтобы он «был понятен советскому народу». Нынче это звучит смешно, как, впрочем, и другая фраза министра культуры, которую она скажет позже, после просмотра фильма «Мужчина и женщина»: «Эту картину обязательно должны посмотреть советские люди». И благодаря ей советские зрители увидели потрясающую ленту Клода Лелюша…

Так вот, Шостакович тогда выбрал Бенни Гудмена. Фурцева, поверив вкусу выдающегося музыканта, согласилась. Гастроли легендарного оркестра произвели в СССР настоящий фурор. Мало того, уже после отъезда заокеанского гостя вышла пластинка «Бенни Гудмен в Москве». Она мгновенно стала раритетной, а сегодня, я думаю, сохранилась лишь у коллекционеров.

Фурцева же продолжала одаривать советских меломанов: в 1971 году в Москве, Ленинграде и Киеве состоялись концерты знаменитейшего Дюка Эллингтона.

— В своем архиве я обнаружил опубликованную в 60-е годы в США статью известного американского публициста, корреспондента «Нью-Йорк таймс» Говарда Таубмена, фрагмент которой так и просится на страницы нашей книги. Сегодня читать это немного смешно, но, мне кажется, слова американского журналиста подтвердят ваш рассказ о тех изменениях, которые произошли в советской культуре и искусстве в годы правления Фурцевой.

«…В советской стране существует искренняя преданность идеалам искусства, повсюду любовь к прекрасному. Творческая профессия пользуется уважением. Культура считается в СССР одним из высших достоинств. В глубоком смысле это означает знание и умение ценить достижения поэтов, драматургов, композиторов и писателей прежних и нынешних времен… Искусство — это прекрасный путь к умам и сердцам людей. Правительство поддерживает культуру, искусство с небывалой щедростью… Соединенные Штаты хорошо поступили бы, если бы считали эти заявления правдивыми… Одним словом, достижения советского искусства должны заставить нас призадуматься…»

«…За высокой металлической оградой обитали миллионеры, банкиры, знаменитости. Ворота в дом, где на втором этаже находилась их квартира, были распахнуты настежь. Ни замков, ни звонков, ни псов на цепи. Консьержки я тоже не обнаружил. «Смелые, однако, люди здесь живут», — подумал я.

— Это Левицкий, Екатерина Вторая. Это Елизавета, очень известный портрет, может быть, рисовал Антропов. Но под вопросом. Это Петр Первый Мора, царь позировал художнику. Представляете? Ведь монархов чаще всего рисовали по памяти. Это портрет государя Николая Второго работы Серова. Жаль, что руки как бы не дорисованы, но в этой незавершенности своя прелесть. А этот фарфор императорского завода очень редкий, в особенности статуэтки. Мебель собиралась по разным странам: Аргентина, США, Англия, Франция. В основном на аукционах.

— Какие замечательные шторы!

— Из Зимнего дворца! Редчайшие! Раз в три года своими руками стираю, никому не доверяю такую прелесть».

(Из книги Ф.Медведева «После России»)

— Вспоминаю свой давний визит к Галине Вишневской. Это было в Париже четвертого декабря 1989 года. К тому времени знаменитая чета уже много лет жила за пределами родины, лишенная советского гражданства. Я побывал у них в квартире на улице Жоржа Манделя в одном из престижных районов столицы Франции.

…Два часа я расспрашивал Галину Павловну о ее жизни во Франции, о гастролях по всему миру, о том, как чувствует себя дорогой Мстислав Ростропович (он был в те дни простужен, и я слышал его кашель за стеной), как поживают дети. И очень хотелось поговорить о Екатерине Алексеевне Фурцевой. Естественно неспроста. В России шла перестройка, менялась идеология, пресса становилась все более свободной. Вишневская увезла с собой множество тайн из жизни советской культурной элиты, актеров, музыкантов, художников, писателей. А на фигуре Фурцевой, бывшем министре культуры, замыкалось многое из того, что происходило в мире искусства.

Как только я упомянул о Фурцевой, Галина Павловна напряглась и в свойственной ей, как я уже понял из двухчасового общения, наступательной манере отрезала:

— Вы, наверное, не знаете, что я выпустила здесь свои мемуары под названием «Галина». В них рассказано о многом из той прошлой жизни. В том числе я пишу о своих отношениях с министром культуры. Дарю вам эту книгу и разрешаю, если позволит вам ваша нынешняя гласность, использовать любые фрагменты…

Интервью с Галиной Павловной я опубликовал сначала в газете, потом в книге «После России», вышедшей стотысячным тиражом в одном из ведущих издательств страны. Ее воспоминания я, конечно же, прочитал сразу, они произвели на меня огромное впечатление своей откровенностью, резкими суждениями, драматическими коллизиями жизни великих музыкантов. Но разрешением уважаемой Галины Павловны напечатать фрагменты из этой книги я тогда не воспользовался. Закрутили другие темы, другие судьбы, было как-то не до Фурцевой. И только сейчас (с огромным опозданием, ведь о министре культуры СССР столько уже понаписано!) я заново перелистал этот документальный роман о временах четвертьвековой давности.

«…В те годы министром культуры был Михайлов, до того много лет занимавший пост первого секретаря ЦК ВЛКСМ, а еще раньше, в буйной молодости, — бандит и гроза московских окраин по кличке Каргузый. Внешность у него была под стать его тупости, и часто встречаясь с ним на приемах, в толпе я его просто не узнавала. Бывало, Слава толкает меня в бок, шепчет: «Ты почему не здороваешься?» — «А кто это?» — «Ты что, с ума сошла, это Михайлов!» — «А-а… Здравствуйте».