Чтение онлайн

Я вчера специально позвонила Алле Михайловой (она при Фурцевой работала в отделе культуры ЦК) и сказала ей, что в интервью журналисту, с которым мы делаем книгу о Екатерине Алексеевне, уверенно опровергаю слухи о том, что Екатерина Алексеевна брала взятки. «Как ты считаешь — могла или не могла? Ведь ты ее знала прекрасно…» Михайлова ответила: «Я уверена, не могла».

На эту тему расскажу одну историю. Однажды у нас дома, это было много лет назад, раздался телефонный звонок. Сообщают, что в Большом театре проводится опись имущества и что нашу квартиру в связи с этим должен посетить следователь. В ужасе звоню директору Большого театра Славе Лушину. Он спокойно отвечает: «Да, действительно, такая-то дама у нас проводит следствие». Что делать? Какие чужие вещи можно найти в нашей квартире? В смятении готовлюсь к встрече. Приходит дама с огромным тортом. Я в недоумении — при чем здесь дефицитнейший в те времена торт? «Гостья» извещает, что в театре пропали какие-то люстры и цель ее визита — посмотреть, не висит ли исчезнувшая люстра в квартире заместителя министра культуры, курирующего Большой театр. Какая-то гоголевская сцена: к нам нагрянул ревизор! Естественно, ничего не обнаружив в нашем доме из реквизита и имущества Большого, следователь покинула квартиру. Как я ни отказывалась, торт остался у нас. Но своих домашних я на всякий случай предупредила: «К этому «дару данайки» не прикасаться» и выбросила торт на помойку. Вы, Феликс, улыбаетесь, а нам тогда было не до смеха, я испугалась: вдруг нас хотят отравить…

И в квартире Фурцевой я не видела особо дорогих вещей, бросавшихся в глаза, какой-то роскоши. В ее доме меня ничего не поразило. Наоборот, для советского министра жилье выглядело бедновато. Да, одевалась красиво, элегантно, это я подтверждаю, но дорогих украшений Фурцева никогда не носила.

В те времена преподнести подарок чиновнику, начальнику было не просто. А принять — считалось почти позором. Подарков, которых можно было бы назвать взяткой, все очень боялись. Я знаю очень хорошо, что Василий Феодосьевич никогда не принимал подарков от людей, которые от него могли зависеть…

— Разговор на эту тему очень актуален сегодня, в эпоху сплошной коррупции, которую ни Медведев, ни Путин не могут победить.

— Я уже рассказывала про нашу семью, про дядю, про отца, руководителей республик, первых лиц. Не помню никаких роскошных вещей в квартире. А семья Микояна, в которой я жила? Вы не поверите, у них в доме тоже ничего особенного не было. Мебель, вещи, кровати, посуда — все казенное. Сегодня и про эту семью гуляют легенды. Например, получают ли наследники главного советского комиссара по продовольствию отчисления за «микояновскую» колбасу? Точнее, за бренд, как теперь говорят. Насколько мне известно, во всяком случае, до 90-х годов, никто не мог и подумать, чтобы получать какие-нибудь дивиденды от использования имени, чего там говорить, выдающегося хозяйственника страны. Буквально недавно одна армянская русскоязычная газета сообщила, что корреспондент, побывавший в квартире невестки Анастаса Ивановича Микояна (к тому же еще и мамы знаменитого музыканта Стаса Намина), был удивлен, что она живет в небольшой квартирке. А в советские времена у абсолютного большинства людей, занимавших государственные посты, внутри сидело чувство страха: ни в коем случае не взять казенное, не воспользоваться государственным, не переступить дозволенное…

— Вроде бы убедительно, Нами. Но вы же знаете, как трудно избавиться от прилипшего ярлыка, от замшелой сплетни, навета.

— Любая биография выдающегося человека и при жизни, и тем более после смерти обрастает всякого рода небылицами. О пустом же, ничтожном человеке ничего не скажешь…

Екатерина Алексеевна была весьма щепетильна. Я уверена, если бы ей понадобилась какая-то сумма, она могла бы обратиться к кому угодно из тех людей, с кем дружила. К Наде Леже, например. Знаю, что она одалживала у Людмилы Зыкиной, когда нужны были деньги на строительство дачи, но позже долг вернула…

Да, подарки Фурцевой преподносили, но только в качестве знака расположения к ней. Например, Родион Щедрин подарил какую-то брошь, оговорившись, что этот подарок не ей, а дочери Светлане. Но это не те подарки, которые можно назвать взятками.

— Я уже говорила, что Фурцева старалась общаться с выдающимися музыкантами в неформальной обстановке. Я помню ее вдохновенное выступление на юбилейном банкете Арама Хачатуряна в 1973 году. Запомнилось его семидесятилетие, которое отмечалось в зале гостиницы «Советская». Столики были накрыты на четверых, так получилось, что рядом со мной оказались не очень знакомые люди. Заметив мой грустный взгляд, подошел Ростропович. Разговорились. Почему-то речь зашла о смерти: «Ты боишься смерти? Что ты, там столько своих, это совсем не страшно!» До сих пор помню его интонацию.

Так получилось, что я встречалась с ним в разных жизненных ситуациях. У нас были общие друзья. Слава в детстве учился с моим первым мужем Алешей, позднее имел деловые контакты со вторым мужем, мы регулярно встречались на концертах. Он заходил к нам домой, рассказывал о гениальном хирурге из Кургана Гаврииле Илизарове, которого тогда затирали московские коллеги, не давая ходу его методам лечения. Слава уговорил поехать лечиться в Курган Шостаковича, у которого тогда болели ноги. Дмитрия Дмитриевича смотрели врачи из разных стран, но помочь великому музыканту так и не смогли. В Кургане он поправился и уже без посторонней помощи поднимался по лестницам. По просьбе Ростроповича Илизаров разрешил поставить в палату знатного пациента пианино.

Когда Ростропович уехал за границу, я не верила, что мы еще когда-нибудь встретимся. Первый его приезд на родину после долгих лет эмиграции был огромной радостью. В Шереметьево Славу встречал на машине мой сын Стас. Они позвонили мне и сказали, что Слава едет сразу на Новодевичье кладбище, чтобы посетить могилу Шостаковича. Это недалеко от нашего дома, так что со Славой после долгих лет разлуки мы встретились у входа на кладбище…

…Хотя серьезную трещину во взаимоотношениях властей с Ростроповичем и Вишневской вызвало проживание у них на даче Солженицына, насколько я знаю, Екатерина Алексеевна по-прежнему продолжала относиться к ним по-дружески.

В начале 1974 года создалась пренеприятная ситуация с записью «Тоски» на студии грамзаписи «Мелодия». Вишневская и Ростропович попросили Екатерину Алексеевну дать им возможность записать оперу наравне с другой группой солистов Большего театра, уже начавших запись. Фурцева, посчитав это целесообразным и заручившись согласием Демичева, дала указание фирме «Мелодия». Вдруг звонит Вишневская: запись велено прекратить. Кем? Когда? Тут же истеричный звонок Демичева: у него находятся Ростропович и Вишневская, он при них просит Фурцеву уладить конфликт. Уладила. Прошло три дня, раздался новый звонок цековского куратора — с металлом в голосе он требовал запись «Тоски» прекратить — в этот раз у него находилась группа других исполнителей. Екатерина Алексеевна гневно возражала, но собеседник был непреклонен. Так невнятный, бесхарактерный человек переполнил «чашу терпения» четы Ростроповичей. С этой проблемой они пришли к Кухарскому. Разговор был нелегким, Вишневская заявила, что, если в Советском Союзе даже секретарь ЦК партии не верен своему слову, им, всемирно известным музыкантам, в этой стране делать нечего.

Насколько я помню, именно от Кухарского они узнали о согласии соответствующих инстанций на их длительные гастроли за границей.

— Нами, вы упомянули имя великой балерины Майи Плисецкой. И она в своей книге довольно резко отзывается о Фурцевой, хотя признает, что Екатерину Алексеевну нельзя писать только одной краской, потому что она сама была жертвой системы, сначала вознесшей ее на Олимп, а потом сбросившей с него. Известны слова Майи Михайловны на панихиде в октябре 1974 года: «У нас будут другие министры, но такого — никогда!..»

— Родион Щедрин и Майя Плисецкая были теми артистами, с которыми Фурцева не только дружила, пожалуй, они единственные, кто бывал у нее дома… Светлана помнит, что мама называла Плисецкую «Майечкой». Она же мне говорила, что когда Майя была еще молода и только что вышла замуж за Щедрина, будто бы она пришла к Екатерине Алексеевне за советом: рожать ей или нет.

Родиона Щедрина я знаю с 1957 года, когда мы с первым мужем Алешей поехали в туристическое путешествие по Египту. Мы находились в одной туристической группе. Как-то в холле гостиницы, в Асуане, я села к роялю и заиграла Рахманинова. Потом Щедрин исполнил что-то из своих ранних пьес. К нам подбежал немец-бармен. Взволнованный, он начал говорить, что «мадам» прекрасно играла, ее очень хорошо учили, но то, что исполнил «господин», — это проявление удивительной души, и если бы он знал русскую душу такой, то никогда бы не бежал из своего дома в Восточной Германии.

Поскольку моя работа была связана с музыкой, Щедрина я встречала и позже, когда беззаботность юношеской дружбы отошла. Помню премьеру его оперы «Мертвые души» в Большом театре — это была неожиданная музыка, очень глубокая, саркастичная. У меня сохранилась программка с теплой надписью и ответы на вопросы по опере, написанные Робиком, Родионом Константиновичем.

Запомнились самые разные эпизоды — встречи на маленькой даче Плисецкой и Щедрина под Москвой в Снегирях, в деревянном домике с погребом под лестницей, полным вкусных напитков. Готовила еду бывшая няня Робика, перешедшая от матери вслед за ним в новую семью. Робика я считала своим другом, знала, что он любил один уезжать из Москвы, часто ездил к храму Покрова на Нерли, где, говорил, ощущает высокий покой, отдыхает душой.