Чтение онлайн

Екатерина, как это было ей свойственно, не сидела сложа руки. Она знала, что недостаточно быть просто правительницей. Её двор был зеркалом, в котором весь мир мог ясно видеть её успехи, а ей самой предстояло стать его главным украшением. «Я никогда не встречал особы, чья внешность, манеры и поведение в такой же мере соответствовали бы тому, что я ожидал увидеть, – говорил посол Англии сэр Джордж Макартни. – Несмотря на возраст – 37 лет – ее все еще можно назвать красивой. Те, кто знал ее молодой, утверждают, что она никогда не была так хороша, как теперь, и я охотно в это верю» [39]. В 1780 году принц де Линь вспоминал Екатерину в те годы: «Видно, что она была прежде скорее красивой, нежели хорошенькой: величавость ее лба смягчается приятным взглядом и улыбкой» [40]. Вот как о ней отзывался проницательный шотландский профессор Уильям Ричардсон, автор «Анекдотов о Российской империи»: «Российская императрица выше среднего роста, изящна и хорошо сложена, хотя не выставляет это напоказ; у неё приятный цвет лица, который она подчёркивает румянами, как все женщины в этой стране. У нее красивый рот и хорошие зубы; голубые глаза и проницательный взгляд. В целом назвать ее внешность мужественной было бы оскорбительно, но сказать, что она исключительно женственна, было бы несправедливо». Знаменитый любовник Джакомо Казанова, встречавший Екатерину и немало осведомлённый в женской красоте, считал её весьма обаятельной: «Государыня, роста невысокого, но прекрасно сложенная, с царственной осанкой, обладала искусством пробуждать любовь всех, кто искал знакомства с нею. Красавицей она не была, но умела понравиться обходительностью, ласкою и умом, избегая казаться высокомерной» [41].

В беседе она «не щеголяла остроумием» [42], однако на собеседников производили впечатление её быстрый ум и эрудиция. Макартни считал беседы с ней «блестящими, может быть, несколько чрезмерно, ибо ей нравилось блистать в разговоре». Казанова обратил внимание на то, что она любила непринуждённо продемонстрировать свой интеллект: встретив её на прогулке, он завёл беседу о греческом календаре; она отвечала скупо, но когда позднее они вновь встретились, проявила полную осведомлённость о предмете: «Я почувствовал, что она наверняка постаралась исследовать сей предмет, дабы блеснуть передо мной» [43].

Ей была также свойственна тактичность: когда Екатерина обсуждала проект реформ с новгородскими представителями, губернатор объяснил ей, что «эти господа не богаты». Екатерина парировала: «Прошу прощения, господин губернатор. Они богаты своим усердием». Этот очаровательный ответ заставил новгородцев прослезиться и порадовал их больше, чем деньги [44].

Занимаясь государственными делами, она надевала чинное длинное платье в русском стиле и с длинным рукавом, но на отдыхе или публичном мероприятии «её наряд всегда был богатым, но не безвкусным ‹…› Ей чрезвычайно шёл полковой мундир, и она обожала появляться в нём» [45]. Входя в помещение, она всегда совершала «три поклона на русский манер» – направо, налево и прямо [46]. Екатерина понимала, что внешние атрибуты значат очень многое, и поэтому на публике неукоснительно соблюдала православные обычаи, хотя Казанова отмечал, что во время церковной службы её мысли обычно были заняты чем-то другим.

Эта женщина приложила поистине все возможные усилия, чтобы стать великой императрицей, и, как настоящая немка, не любила тратить время попусту. «Тратьте как можно меньше времени, – говорила она. – Время не мне принадлежит, но империи» [47]. Одним из её талантов была способность замечать одарённых мужчин и максимально использовать все их возможности: «Екатерина имела редкую способность выбирать людей, и история оправдала почти все ея выборы» [48], – писал граф Александр Рибопьер, знакомый с ней самой и её ближайшим окружением. Избрав союзников, она так умело руководила ими и «так осторожно внушала намеченному исполнителю свою мысль, что он принимал ее за свою собственную и тем с большим рвением исполнял ее» [49]. Екатерина старалась ничем не унижать своих подчинённых: «Мой принцип – хвалить во всеуслышание, а ругать тихо» [50]. Многие её высказывания столь просты и афористичны, что их можно смело поместить в какое-нибудь из сегодняшних руководств по менеджменту.

Абсолютная власть монарха в империи предполагает слепое подчинение подданных, однако Екатерина, в отличие от Петра III и своего наследника Павла I, знала, что на практике дела часто обстоят иначе. «Это не так легко, как ты думаешь [добиться исполнения своей воли], – говорила она своему секретарю Попову. – Во-первых, повеления мои, конечно, не исполнялись бы с точностию, если бы не были удобны к исполнению… Я разбираю обстоятельства, советуюсь… И когда уж наперёд я уверена о общем одобрении, тогда выпускаю я моё повеление и имею удовольствие то, что ты называешь слепым повиновением. И вот основание власти неограниченной» [51].

Она была вежливой и щедрой к придворным, доброй и внимательной к подданным, однако её жажда власти порой принимала зловещие формы: императрица находила удовольствие в тайных рычагах власти, изучала полицейские отчёты и, как любой диктатор, наводила ужас на своих жертв, давая им понять, что за ними наблюдают. Многие годы спустя молодой француз-наёмник граф де Дама наблюдал из окна своей комнаты за войсками, отправлявшимися сражаться со шведами, и бормотал себе под нос: «Если бы шведский король увидел это войско, я думаю, он заключил бы мир». Двумя днями позже, когда Роже де Дама явился на поклон к императрице, она «нагнулась и сказала мне на ухо: «Итак, вы думаете, что если бы шведский король осмотрел мою гвардию, он заключил бы мир?» И она засмеялась» [52].

Её обаяние, однако, пленяло не всех: мы видим справедливое зерно в колкостях самодовольного придворного князя Щербатова, который писал, что императрица «одарена довольной красотой, умна, обходительна», «слаболюбива, трудолюбива по славолюбию… исполнена пышности… самолюбива до бесконечности». Он заявлял: «Дружба чистая никогда не вселялась в сердце её и она готова лучшего своего друга и слугу предать… за правило себе имеет ласкать безмерно и уважать человека, пока в нем нужда состоит, а потом, по пословице своей, выжатой лимон кидать» [53]. Это не вполне заслуженные упрёки, но безусловно, власть для Екатерины всегда была основным приоритетом. Потёмкин стал единственным исключением, лишь подтверждавшим правило.

Потёмкин, став камер-юнкером, болшую часть времени проводил на службе в императорских дворцах, в частности, стоя рядом с креслом императрицы во время обедов и прислуживая ей самой и ее гостями. Это означает, что он часто видел Екатерину на публике и знал, что собой представляет её повседневная жизнь. Она заинтересовалась им, а он, в свою очередь, увлёкся ею не на шутку – как не пристало увлекаться такому молодому придворному.

1762–1774

Когда императрица и подпоручик конной гвардии встречались в одном из сотен коридоров Зимнего дворца, Потёмкин падал на колени, брал её руки в свои и клялся в страстной любви. В самом факте их встреч не было ничего необычного, поскольку Потёмкин был камер-юнкером её величества. Любой придворный мог случайно столкнуться с монархом во дворце – они видели императрицу каждый день. Впрочем, даже обычные люди могли зайти во дворец, если были подобающе одеты и не носили ливреи. Однако целовать руки, стоя на коленях, и признаваться в любви было со стороны Потёмкина безрассудно и легкомысленно. От неловкости ситуацию спасало лишь жизнерадостное обаяние Потёмкина и кокетливая уступчивость Екатерины.

Можно предположить, что при дворе служили и другие молодые офицеры, полагавшие, что влюблены в императрицу, а другие притворялись влюблёнными из карьерных соображений. В разные годы к Екатерине питали чувства многие мужчины, в том числе Захар Чернышев и Кирилл Разумовский, и получали вежливые отказы. Но Потёмкин не желал мириться ни с условностями, принятыми при дворе, ни с господством Орловых. Он зашёл дальше, чем кто-либо ещё. Большинство придворных опасались братьев Орловых, убивших императора. Потёмкин же бравировал своим бесстрашием. Ещё задолго до прихода к власти он смотрел с пренебрежением на придворную иерархию. Он поддразнивал главу тайной полиции. Известно, что аристократы относились к Шешковскому с осторожностью, а Потёмкин насмехался над ним, спрашивая: «Что, Степан Иванович, каково кнутобойничаешь?» [1]

Впрочем, без поощрения императрицы он не мог так вести себя перед Орловыми. Если бы ей захотелось, она легко могла остановить его, но не сделала этого – что было несправедливо с её стороны, поскольку в 1763–1764 годах у Потёмкина не было ни единого шанса стать её любовником. Она была обязана Орловым своим титулом, а Потёмкин всё ещё был слишком молод, поэтому Екатерина не могла воспринимать его всерьёз. Она была влюблена в Орлова, и, как она впоследствии признается Потёмкину, для неё много значили привычка и верность. Щеголеватого, хотя и не блиставшего талантами Орлова она считала своим спутником жизни, и таковым он «бы век остался, естьли б сам не скучал» [2]. Тем не менее она, должно быть, заметила, что участие Потёмкина было ей приятно. А камер-юнкер, в свою очередь, тоже обратил на это внимание и стремился как можно чаще попадаться ей на глаза.