Екатерина Великая. Завершение Золотого века
Шрифт:
«Друг мой любезный Князь Григорий Александрович. Велел Бог одну лапу высвободить из вязкого места. Сего утра я получила от барона Игельстрема курьера, который привез подписанный им и бароном Армфельдом мир без посредничества – 3 августа. Отстали они, естьли сметь сказать, моей твердостию личной одной от требования, чтоб принять их ходатайство у турок и способствования к миру, но пррр! не получили. А Королю Прусскому, чаю, сей мир не весьма приятен будет. Теперь молю Бога, чтоб тебе помог зделать то же и с турками. Победу Черноморского флота над турецким мы праздновали вчерась молебствием в городе у Казанской, и я была так весела, как давно не помню. Контр-Адмиралу Ушакову великое спасибо прошу от меня сказать и всем его подчиненным. Ты видишь, что сим наскоро ответствую на твои письмы от 20 июля, и так спешу, как нельзя более, чтоб тебя скорее уведомить о наших немаловажных вестях.
Пришли, Христа ради, скорее расписку очаковского паши о получении денег, от турок пересланных к нему, чтоб французы перестали мучить Вице-канцлера о получении им тех денег. Они вздумали, что у нас деньги подобные крадут и удерживают, как у них.
Прощай, мой друг, Бог с тобою.
Из Царского Села. Августа 5 ч., 1790
Твой корнет по своей привязанности чистосердечной несказанно рад миру, чего сам тебе изъявит».
Окончание войны со Швецией весьма радовали Екатерину, и ее даже не беспокоили бесконечные недомолвки со стороны Шведского короля, коий никак не мог успокоиться, настаивая на изменениях границы, предлагая за уступку Нейшлота земли в Карелии. На что получил отказ. Ее не волновали и настойчиво требуемые королем выплаты, обещанных ею субсидий. Переговоры касательно выплат, по ее поручению, вел генерал Игельстрем, коий письменно заверил короля от имени императрицы о субсидиях. Екатерина обусловливала выплату субсидий Густаву Третьему заключением союзного договора. Однако коли выдать деньги сейчас, то ведь он станет хвастаться перед турками и другими странами, будто бы сие последовало в исполнение секретных артикулов мирного трактата. Турки, прослышав об том, тоже захотят такового секрета. Поелику, Екатерина положила допрежь повременить. Король со злости воспротивился назначению барона Игельстрома посланником в Швецию. Пришлось ей направить в Стокгольм, не так давно отозванного из Варшавы, графа Штакельберга. А первоначальное желание короля встретиться с Екатериной, под предлогом болезни, Густав отменил. Боялся, вестимо, встретиться с сестрой, на которую коварно напал два года назад. Недавно он прислал в Петербург своего посла, барона Стединга. Екатерина не скупилась на обещания: во время беседы с бароном, Екатерина пообещала, что ежели дойдет до дела, то Шведскую армию и флот она возьмет на свое содержание. На что шведский посланник, встав со стула и поцеловав ее руку, отвечал, что никогда противу нее шведы воевать не будут. Екатерина, с трудом подавив свой скепсис, одарила его благосклонной улыбкой.
Светлейший князь Таврический прислал государыне письмо с сожалениями о больших потерях в июльском Рочесальмском морском сражении, пеняя на принца Нассау-Зигена. Екатерина, желая успокоить его, села за письма с намерением рассудить все подробно:
«Друг мой любезный Князь Григорий Александрович. Чрез сии строки ответствую на письмы твои от 3, 16 и 18 августа. Касательно нещастной потери части флотилии, о коей упоминаешь, вот – каково мое было поведение в сем деле: кой час Турчанинов ко мне приехал с сим известием, я более старалась умалять нещастье и поправить как ни на есть, дабы неприятелю не дать время учинить нам наивящий вред. И для того приложила всевозможное попечение к поднятию духа у тех, кои унывать бы могли. Здесь же выбрать было не из много излишних людей, но вообще действовано с наличными, и для того я писала к Нассау, который просил, чтоб я его велела судить военным судом, что он уже в моем уме судим, понеже я помню, в колико битвах победил врагов Империи; что нет Генерала, с коим не могло случиться нещастье на войне, но что вреднее унынья ничего нет; что в нещастьи одном дух твердости видно. Тут ему сказано было, чтоб он собрал, чего собрать можно, чтоб истинную потерю описал и прислал, и все, что надлежало делать и взыскать, и, наконец, сими распоряжениями дело в месяц до того паки доведено было, что шведский гребной флот паки заперт был, и в таком положении, что весь пропасть мог, чего немало и помогло к миру.
Что ты сей мир принял с великой радостию, о сем нимало не сумневаюсь, зная усердие твое и любовь ко мне и к общему делу. Ласкательно для меня из твоих уст слышать, что ты оный приписуешь моей неустрашимой твердости. Как инако быть Императрице Всероссийской, имея шестнадцать тысяч верст за спиною и видя добрую волю и рвение народное к сей войне. Теперь, что нас Бог благословил сим миром, уверяю тебя, что ничего не пропущу, чтоб с сей стороны нас и вперед обезпечить, и доброе уже начало к сему уже проложено. От Короля Шведского сюда приехал Генерал Стединг, а я посылаю фон дер Палена на первый случай.
Я уверена, что ты с своей стороны не пропустишь случай полезный к заключению мира: неужто Султан и турки не видят, что шведы их покинули, что пруссаки, обещав им трактатом нас и Венский двор атаковать в прошедшую весну, им чисто солгали? С них же требовать будут денег за издержки, что вооружились. Чего дураки ждать могут? Луче мира от нас не достанут, как мы им даем, а послушают Короля Прусского – век мира не достанут, понеже его жадности конца не будет. Я думаю, ежели ты все сие к ним своим штилем напишешь, ты им глаза откроешь.
У вас жары и засуха, и реки без воды, а у нас с мая месяца как дожди пошли, так и доныне нет дня без дождя, и во все лето самое несносное время было, и мы руки не согрели. С неслыханной скоростию ты перескакал из Очакова в Бендеры. Мудрено ли ослабеть после такой скачки? Рекомендованных от тебя, а именно, твоего достойного корнета и графа Безбородка, о которых просишь, будь уверен, не оставлю без оказания милости и отличия. За присланную ко мне прекрасную табакерку и за хороший весьма ковер благодарствую. То и другое весьма мне нравится и, следовательно, сдержи слово: ты обещался быть весел, ежели понравятся, а я люблю, чтоб ты был весел.
Празднование шведского мира здесь я назначила в осьмой день сентября, и стараться буду, сколько смысл есть, изворотиться. Но часто, мой друг, чувствую, что во многих случаях хотелось бы с тобою говорить четверть часа. Игельстрома пошлю с полками, финскую войну отслужившими, в Лифляндию. Что болезни у вас в людях умножаются, о сем очень жалею. Несказанно сколько больных было и здесь с весны.
Касательно до Фельдмаршала Румянцева и его пребывания под разными выдумками в Молдавии, я думаю, что всего лутче послать ему сказать, что легко случиться может, что турки его вывезут к себе скоро, ежели он не уедет заранее. А ежели сие не поможет, то послать к нему конвой, который бы его, сберегая, выпроводил. Но воистину, ради службы прежней сберегаю, колико можно, из одной благодарности и памятую заслуги его персоны, а предки мои инако бы поступили.
Булгаков уже должон теперь быть в Варшаве. Мир со шведами тамо, так как везде, порасстроил злостные умы. Увидим, какие меры возьмут, а ежели тебе Бог поможет турок уговаривать, то наивящще враги уймутся. Прощай, мой друг, Христос с тобою.
Завтра в день Святаго Александра Невского кавалеры перенесут мощи его в соборную того монастыря церковь и ее освятят в моем присутствии. И стол кавалерский будет в монастыре, а за другим с Великою Княгинею будет духовенство и прочие пять классов, как бывало при покойной Императрице Елисавете Петровне. Пребываю с непременным доброжелательством.
Августа 29 ч., 1790 г.
Завтра, даст Бог здоровья, при столе в Невском монастыре будут петь со всеми инструментами «Тебе Бога хвалим», что ты ко мне прислал. Новогородскому и Петербургскому митрополиту я в знак моего признания при строении церкви сегодни вручила панагию с изумрудами, гораздо хорошую.
Что ты пишешь, что спокойно спишь с тех пор, что сведал о мире со шведами, на сие тебе скажу, что со мною случилось: мои платья все убавляли от самого 1787 года, а в сии три недели начали узки становиться, так что скоро паки прибавить должно будет меру. Я же гораздо веселее становлюсь. К сему служит много приятный нрав и обхождение твоего корнета рекомендованного.
Позабыла я тебе, мой друг, в сегодняшнем письме сказать, что ко мне прислана из Голландии от купца в подарок выкраденная из Архива французских дел военных книга: «Описание, французскими инженерами деланное, турецких набережных мест». Планов однако же и карт по сю пору нет. Она довольно любопытна, и для того ее к тебе посылаю в подарок. Авось-либо в чем ни на есть тебе пригодится. Прощай, Бог с тобою.
Августа 29 ч., 1790 г.»
Через неделю с коротким письмом, Екатерина отослала ему подарок.
«Князь Григорий Александрович. Празднуя днесь мир с Королем Шведским, не могу запамятовать добрые советы Ваши, как по той войне, такожде и касательно мирного сего дела, и в знак моего признания посылаю к Вам перстень бриллиантовый. Пускай лучи, из оного исходящие, ударяют во зрение врагов наших. Да отверзут очи, закрытые лестью, доводящей их даже до неверия о сем мирном постановлении. Бога прошу да поможет тебе совершить и с ними мир благополучный.
Записки императрицы:
Князь Таврический жалуются, что солдаты завшивели. Послала ему рецепт от Перекусихиной: Надавить на соль свежего лимона, поставить сохнуть на печь, засим истолочь в порошок и высыпать на голову.
Главнокомандующий, Светлейший князь Потемкин-Таврический, был весьма рад известию о мире со шведами. Сей благословенный мир давал ему возможность усилить свою армию, дабы сломить упорство Турции, и взять ее последний оплот на театре войны – твердыню Измаила. В сентябре он отдал команду начать военные действия по всему фронту, кои с самого начала были весьма успешны: русские войска брали одну турецкую крепость за другой.
Главнокомандующий писал государыне:
«Бендеры. 10 сентября 1790
Матушка Всемилостивейшая Государыня. Скорое обращение войск к Двине много произведет. Прикажите только укомплектовать скорей и обучать по предписанию, от меня Вам поднесенному. О Риге меньше должно пещись: она за рекою. Я подробно об операции пришлю, как она быть долженствует по взаимности с генеральным планом. Полевой артиллерии прикажите множить к той стороне. По Двине лодки вооруженные, дюжину скорей зделать из легких, тамо употребляемых. Сими всякую переправу воспрепятствовать можно. Слухи о прибавлении войск распускайте. Двинская армия одна должна быть с частью, что в Белоруссии, которые, чтоб соединить, старшего из Аншефов определите командиром, предписав ему сноситься со мною почасту. Ежели Салтыков не будет, то прикажите Репнина, хотя от него и много хлопот будет, но нет другого.
Я не уповаю по близости зимы быть действиям ныне, а к весне подоспеет Игельштром, который, конечно, им водить будет.
Нация польская начинает видеть обман, и большая часть к нам наклонны, но Сейм – закон, а он весь прусский. Я писал к Булгакову, чтоб ловить на нашу сторону Маршала Литовского Потоцкого и Сапегу с матерью. Будет нужно реконфедерациею разорвать Сейм и уничтожить, иначе ничего не будет, пока продлится Сейм.
Удивительно, что посол наш посадил Коронным Маршалом наипреданнейшего Королю Прусскому Малаховского. Сие меня заставляет думать, что и Его Сиятельство немалый пруссак.
Матушка родная, пруссаки на меня устремились лично, и нет пакости, какой бы они мне не делали. Купил я прекрасное и большое имение в Польше, и Вам известно, что в намерении многих польз для России. Первая – для флота, которого ресурсы единственно в лесах тамошних. Я не говорю о том, что отягощают излишним побором и притесняют присутствием войск, но намерение их у меня конфисковать при первом случае, придравшись за что-нибудь, или разорить наголову. Сыскали теперь одного мошенника, который подал в Комиссию цивильно-войсковую, что я опустошаю леса, посылая в Адмиралтейство, и вывожу, будто, подданных в Россию. Сей донос послан в Варшаву. Мне притеснения чужестранных держав делают честь, ибо сие значит, что я верен Вам.
Здесь князь призадумался. А не попросить ли государыню купить ему хотя бы дачу рядом со столицей. Тем паче, что в скорости грядет его день рождения? Али не достоин он такового подарка?
Далее он продолжил:
Не жаль мне и имущества, когда и жизнь моя всегда Вам на жертву. Но я продал и Кричев, и Дубровну, которую купил деньгами продажею всех других деревень, а для Смилы продал и белорусские. Теперь у меня Колтуши, да в Ярославле тысяча душ и еще четыреста в Белоруссии. Довольна я имел, но нет места, где б приятно мог я голову приклонить. Прошу у тебя, матушка родная, пожалуй мне ту дачу, о которой я приложил записку к Графу Безбородке, и за большую милость сочту. Становлюсь слаб; по крайней мере, будет место, где отдохнуть. Я право заслужу Вам, будучи по смерть предан душей и телом.
Граф Платон Зубов, находясь в Коллегии иностранных дел, вяло просматривал бумаги, засим, загадочно поглядывая на Моркова, вдруг испросил:
– И что вы, друг мой, Аркадий Иванович, имея острый ум, веселый нрав, все ходите в холостяках?
– А что такое? – не сразу нашелся Морков. – Ходит же в холостяках многоуважаемый корифей нашей Коллегии, граф Безбородко, да и других немало, к примеру, Куракин… Али кто желает подшутить надо мною?
Зубов оторвавшись от бумаг, развалился на кресле. Усмехнувшись, он было открыл рот, но граф Федор Головкин, опережая Зубова, весело глядя на не растерявшегося Моркова, поведал:
– Сватает тебя, Аркадий Иванович, сама императрица!
– Да, ну!
– Ценить надобно таковое, – заметил с деланной укоризной Зубов.
– И кто же моя суженная? – неспокойно испросил «жених».
– Камер-фрейлина Ея Величества Анна Степановна Протасова, друг мой, – весело возвестил Головкин.
При оном известии, стоявший у стола Морков, плюхнулся на стул. Тараща на них глаза, он, наконец, возразил в обычном своем стиле: с усмешкой и долей сарказма:
– Друзья мои! – Она дурна, и я дурен! Что же мы с нею будем токмо безобразить род человеческий? Нет, я добровольно остаюсь холостяком. К тому же, у меня не все так худо. По крайней мере, имею дочь Варварушку. А более мне ничего и не надобно. Словом: живу ни клят, ни мят!
Оглядев всех острым взглядом, Морков паки обратился к упражнениям с бумагами.
Через минуту, вспомнив что-то, он изрек:
– Государыне же, Екатерине Алексеевне, – тут Морков встал и почтительно поклонился, – прошу вас, Платон Александрович, передать благодарность.
Зубов недовольно бросил:
– Да, что ты так близко все берешь к сердцу? Безобразен, видите ли он! Как будто красивые сватают по-другому. А что ежели красавица пойдет за тебя? Женишься?
Морков сериозно возразил:
– Пусть красавицы выходят за красавцев, как, к примеру, за князя Куракина. Кстати, все готовы выйти за него замуж, ведаю. Но, поверьте, он, как и я, из породы холостяков!
– Ну, у него еще не все потеряно. Он еще жених хоть куда!
– А ведь князь Алексей Куракин сожалеет, что упустил графиню Варвару Шереметьеву, теперь она замужем за Разумовским, – заметил густым голосом, не поднимая головы от бумаг, Дмитрий Трощинский.
– А знаете, что сей Разумовский учудил? – весело объявил граф Головкин.