Чтение онлайн

Истинная экономическая цена инфляции, как и истинная экономическая цена налога, заключается в том, что люди принимают затратные действия, чтобы избежать ее, и эти действия не выгодны никому. Во времена инфляции люди меньше пользуются наличными, так как наличные теряют ценность, просто находясь у них в карманах. Из-за этого сложнее становится купить себе свитер просто потому, что тебе захотелось его купить, взять такси в неожиданный ливень или прожить день, не подходя к банкомату. В магазинах становится меньше наличных денег в кассе, что заставляет чаще бегать за сдачей.

Крупные фирмы держат меньше наличных денег на случай непредвиденных ситуаций и вынуждены выходить из них с помощью затратных финансовых операций. Все эти потери относятся к числу безвозвратных потерь и не компенсируются какими-либо приобретениями. Они могут показаться неважными в общей схеме событий, но, по оценкам, безвозвратные потери, вызванные инфляцией, в Соединенных Штатах составляют в общей сложности около 15 миллиардов долларов в год или 60 долларов на каждого американца — сумма едва ли разорительная, но и далеко не пустячная.

Во времена очень высокой инфляции безвозвратные потери могут стать огромными. Так, во время венгерской гиперинфляции 1948 года рабочим платили три раза в день, а их жены занимались только тем, что относили эти деньги в банк, чтобы положить их на счет, пока они окончательно не обесценились. Во время немецкой гиперинфляции после Первой мировой войны Джон Мейнард Кейнс сообщал, что завсегдатаи пивных часто заказывали себе побольше пива, только приходя в пивную, пока цены не выросли. Теплое пиво можно отнести к скрытым издержкам инфляции.

Голливудские сценаристы и завсегдатаи университетских лекций периодически заново раскрывают драматический потенциал горящей долларовой банкноты. Как правило, поджигание купюры сопровождается патетическим комментарием симпатичного героя на киноэкране или состарившейся культурной иконы в университетском спортзале о том, что доллар — это всего лишь бумажка. Вы не можете ее съесть или выпить, вы не можете заняться с нею любовью. И мир не станет хуже с ее исчезновением.

Утонченная аудитория, как правило, чувствует себя не в своей тарелке от таких рассуждений, ощущая, что здесь что-то не так, но не способны указать фатальный изъян. На самом деле причин для дискомфорта нет. Выступающий прав. Если вы проводите вечер, сжигая деньги, то мир в целом остается таким же богатым, каким он и был.

Рассмотрим вероятный источник того, почему аудитория чувствует, что здесь что-то не так. Аудитория не ошибается, полагая, что к концу вечера тот, кто сжигает деньги, станет беднее, чем в начале этого вечера. Если он становится беднее, будучи при этом частью мира, не должен и весь мир стать от этого беднее?

Нет. Потому что есть кто-то, кто еще богаче. Все, что нам нужно сделать, это узнать, кто же этот «кто-то».

Ключом к раскрытию тайны является наблюдение, что общий уровень цен определяется денежной массой. При увеличении денежной массы цены растут, а при ее сокращении — падают. Когда однодолларовая банкнота превращается в пепел, денежная масса сокращается совсем немного, а вместе с ней цены в экономике в целом. Если сгорает только один доллар, цены снижаются, хотя и незаметно. В выигрыше от этого оказываются все, кто имел деньги в тот момент, когда сжигалась долларовая банкнота. Поскольку цены падают, ценность денег в их карманах возрастает. Незаметное снижение цен вызывает незаметное увеличение благосостояния миллионов людей, которые имели при себе в это время деньги. Небольшое увеличение богатства миллионов может составить в сумме нечто более осязаемое. В этом случае оно составит ровно один доллар. В конце концов, мы знаем, что общая стоимость реальных товаров в мире не меняется, а еще мы знаем, что выступающий потерял доллар; поэтому мы вправе заключить, что в этот момент ровно один доллар появился где-то в другом месте.

Время от времени некий эксцентричный альтруист собирает свои активы и жертвует их казначейству Соединенных Штатов. В результате наши нынешние или будущие налоги должны снизиться. [11] В выигрыше от этого миллионы американских налогоплательщиков, каждый из которых испытывает небольшое снижение своего налогового бремени. Но не все получают одинаковый выигрыш. Тем из нас, кто входит в самый высокий класс налогообложения, то есть богатым американцам, достается непропорционально большая доля от этого пожертвования.

Альтернативной стратегией для альтруиста было бы конвертировать свои активы в наличные деньги и, вместо того чтобы передавать их в казначейство, развести костер. Результат был бы по сути тот же. Миллионы американцев получили бы небольшой выигрыш (на этот раз в виде снижения цен, а не снижения налогов), а общая сумма от этого выигрыша была бы равна жертве, принесенной альтруистом. В сценарии с костром ваша доля выигрыша пропорциональна не вашим налогам, а сумме, которой вы обладаете в момент разведения костра. Богатые все равно остаются в большем выигрыше, хотя, возможно, он и не так велик, как в случае с пожертвованием в пользу казначейства. Так что если, будучи поборником равенства, вы хотите упомянуть в своем завещании казначейство, лучше подумайте о варианте с костром [12] .

Вернемся теперь к той долларовой банкноте, которую вырвал из моих рук новоорлеанский ветер. Я знал, что, если позволю долларовой бумажке упорхнуть от меня, она приземлится в таком месте, где ее, скорее всего, никогда не найдут — с тем же успехом ее можно было бы сжечь. Какой у меня был выбор?

Первый вариант: попрощаться с этим долларом. Расчет затрат-выгод: я теряю доллар, остальная часть мира приобретает доллар благодаря снижению цен, и мир в целом не становится от этого ни богаче, ни беднее. Последствия для экономической эффективности: никакие.

Второй вариант: схватить доллар, приложив для этого усилие ценой примерно в три цента. (Три цента — это сумма, которую я был бы готов заплатить своему другу Дэвиду, чтобы он вместо меня ловил банкноту). Расчет затрат-выгод: я теряю три цента, остальная часть мира не извлекает из этого пользы, но и ничего не теряет, и мир в целом (в том числе, и я сам) становится на три цента беднее. Последствия для экономической эффективности — спад.

С точки зрения чисто эгоистического расчета потерять доллар обходится дороже, чем схватить его. Но если я позволю доллару упорхнуть от меня, мои потери компенсируются иными приобретениями. Если я поймаю банкноту, мои (значительно меньшие) потери не будут компенсированы ничем. Логика эффективности заставляет меня позволить долларовой бумажке улететь по ветру.

Или нет? Проведем различие между двумя совершенно разными утверждениями. Одно заключается в том, что экономическая эффективность должна учитываться при рассмотрении проблем государственной политики. Другое состоит в том, что экономическая эффективность должна учитываться при рассмотрении проблем личного поведения. Экономисты часто отстаивают только первое из этих двух утверждений. Подобно большинству людей, экономисты красноречивы, когда они критикуют правительство, но застенчивы, когда критикуют друг друга.

Критерий эффективности ко всем применяется одинаково. Затраты и есть затраты, независимо от того, кто их несет. В области государственной политики это привлекательная черта. Но кажется неуместным требовать, чтобы и в наших личных делах мы вели себя так, как будто бы наши собственные заботы значат не больше, чем заботы далеких незнакомых нам людей.

Временами, как в тот день в Новом Орлеане, я думаю, что эффективность полностью не может служить руководящим принципом моего поведения. Но в другое время она служит мне хорошую службу. Когда газон перед моим домом зарастает сильнее, чем хотелось бы моим соседям, я каждый раз спрашиваю себя, обязывает ли меня моральный долг взяться за газонокосилку. Я думаю о том, во сколько бы мне обошлось покосить газон и сколь несчастны мои соседи. Если мне придется приложить усилия на 30 долларов, чтобы избавить соседей от плохого настроения на 20 долларов, я преспокойно наливаю себе лимонада и перестаю беспокоиться. Если я считаю, что усилиями на 30 долларов я смогу избавить соседей от плохого настроения на 50 долларов, то я чувствую себя негодяем и иду косить газон.