Чтение онлайн

Некоторые из этих расхождений — простые задачи измерения, например, когда в ВНП не учитывается производство в секторе домашнего хозяйства. Другие — более тонкие, когда разрыв в доходах кажется преувеличенным, потому что те, кто имеет необычайно высокие или низкие текущие доходы, вряд ли смогут сохранить свое положение.

Опытные экономисты чувствительны к проблемам измерения и статистическим ошибкам. Благодаря своему чутью мы стараемся по возможности исправлять их.

Самая большая страсть экономиста — не изменить мир, а понять его. И все же в сердце каждого человека сокрыто тайное желание сделать мир вокруг себя лучше. Поскребите экономиста — и вы найдете реформатора.

Для экономистов политика — это порок, но порок изощренный, и мы предаемся ему, подобно тому как мы наслаждаемся ванильным мороженым с шоколадом или беспорядочными связями, поддавшись соблазнительным и нездоровым усладам, одновременно питая презрение к другим людям, павшим жертвами того же соблазна. Мы горячо утверждаем, что политика не достойна нашего внимания, но все равно продолжаем уделять ей внимание.

Хотя экономисты почти всегда занимают различные позиции при обсуждении одного и того же вопроса, у нас есть определенные общие взгляды. Экономический образ мысли видит в стимулах, выгодах от торговли и соблюдении прав собственности силы добра. Он заключает в себе уверенность, что совершенные рынки обычно дают желаемые результаты, и стремление сделать результаты более желательными, сделав рынки более совершенными. Когда нам говорят, что мы должны субсидировать оборонные отрасли, чтобы иметь их у себя в случае войны, экономисты моментально преисполняются скепсисом. В обычных обстоятельствах предприниматели могут предвидеть вероятность войны так же точно, как и государственные чиновники. Если есть вероятность серьезной войны на суше в течение ближайших пяти лет, то существует вероятность того, что владеть заводом, способным производить танки, будет очень выгодно. Почему такая перспектива не создает достаточных стимулов для того, чтобы поддерживать работу такого завода?

Конечно, таких заводов будет меньше, если вероятность войны составляет один к трем, а не один к двум, но решение об этом также будет приниматься мудрым правительством. В этом случае имеет смысл вкладывать меньше средств для защиты от менее вероятного события.

Стимулы отсутствуют только в том случае, если инвесторы ожидают, что государство будет поступать так, как оно всегда поступало раньше, и введет контроль над ценами во время войны [31] . Если нас беспокоят вопросы нашей обороноспособности, то не из-за слишком незначительного вмешательства в рыночные отношения (в форме субсидий), а в из-за слишком большого вмешательства (в виде контроля). Лучшим рецептом обеспечения боеготовности может стать конституционная поправка, гарантирующая свободу от контроля над ценами [32] .

Когда ученые мужи осуждают качество американского автомобилестроения, экономисты удивляются, чем вызвана вся эта суета. Кто-то же должен специализироваться на производстве автомобилей низкого качества?. Так почему бы и не американцы?

Рынки для автомобилей имеются в каждой точке спектра цена/качество. Нет ничего особенно похвального в успехе в верхней части спектра и ничего постыдного в нижней части. Я бы предпочел владеть уже созданной сетью магазинов Kmart, чем магазином высококачественной одежды с одной-единственной точкой продаж.

Качество необязательно должно коррелировать с прибылью. Производство качественного товара затратно. Некоторые потребители предпочитают платить больше за лучшую — и производимую с большими затратами — продукцию; другие предпочитают платить меньше за менее качественную — и дешево изготовленную — замену. И в этом нет ничего предосудительного.

Если американские автомобили на самом деле хуже по качеству чем японские, можно найти немало веских оснований для этого. Возможно, выгодно, когда каждый вид продукции сконцентрирован в одном месте, независимо от того, что где произведено, и что вследствие исторической случайности заводы, выпускающие автомобили более низкого качества, оказались заводами в Соединенных Штатах. Может быть, американцы конструируют некачественные автомобили, потому что высококвалифицированные американские работники наиболее продуктивно работают в других отраслях промышленности; и если бы американцы производили автомобили получше, в банковском секторе ситуация бы ухудшилась. Также возможно, что американские рабочие, будучи богаче своих японских коллег, вполне разумно не желают работать больше за ту же зарплату. В том, чтобы корректировать свои приоритеты, исходя из своих доходов, нет ничего необычного, бесчестного.

Распространенное возражение на эти соображения звучит так: вполне можно пожертвовать качеством в обмен на снижение издержек, но американские производители жертвуют качеством, не снижая его: для изготовления американского автомобиля класса «люкс» нужно столько же часов работы, как и для создания японского автомобиля с более совершенными эксплуатационными характеристиками. В ответ на это можно выдвинуть два возражения. Во-первых, рабочие человеко-часы — плохой критерий для оценки общих затрат. Если рабочий из Детройта производит за час меньше, чем рабочий из Токио, то причиной этого может быть тот факт, что Детройт разумно тратит меньше средств на обучение работников или на разработку методов для координации различных аспектов его деятельности. Во-вторых, измеренные рабочие человеко-часы — плохой критерий для оценки фактических рабочих человеко-часов. Если рабочий из Детройта каждый час прерывает работу на 15 минут, чтобы попить кофе, то на производство американского автомобиля тратится 45 минут, а не целый час, согласно предположениям наивной статистики [33] .

Экономисты не участвуют в общих стенаниях, потому что признают выгоды от торговли. Один продукт сделан в Детройте, а другой — в Токио. Если у вас Ford Escort или Lexus, не важно, где сделана эта машина. Торговля отделяет наши потребительские стратегии от производственных. Мы можем производить дешевые автомобили и ездить на дорогих, если будем производить дешевые и получать прибыль.

Когда The David Brinkley Show посвящает час общим разглагольствованиям «проблеме» неграмотности, первый вопрос, который задает экономист, в чем проблема? Конечно, образование — хорошая штука, но это не означает, что у нас его слишком мало. Образование стоит дорого и становится все дороже, так как последовательно охватывает все менее восприимчивые к нему слои населения. Как раз самое время принять решение, что дополнительные ресурсы, выделяемые на программы обучения чтению, было бы лучше потратить на что-либо еще.

Можно подумать — или, по крайней мере, я бы так подумал, — что журналист, оплакивающий недостаточное количество чего-либо, должен был бы сказать, что он считает достаточным количеством. Ни один из гостей на программе господина Бринкли и ни один из ее завсегдатаев не посчитал это необходимым. Если бы они поведали нам, что понимают под нужным количеством образования, то могли бы пойти дальше, рассказав нам, что заставляет их подозревать, что у нас его слишком мало, а не слишком много. Экономист, возможно, захотел бы применить критерий эффективности: мы должны поощрять распространение образования, покуда дополнительные издержки не начнут превышать дополнительные выгоды. Журналист, возражающий против этого критерия, имеет на это право, но он не освобождается от обязанности предложить свои варианты. Если нашим критерием является эффективность, можно было бы ожидать, что рынки уже обеспечивают приблизительно необходимое количество грамотности. Взрослый человек, который учится читать, получает наибольшую выгоду благодаря более высокой заработной плате и чувству удовлетворения от способности учиться. Эти выгоды служат достаточным стимулом для того, чтобы участвовать в любой оправданной с точки зрения затрат программе самосовершенствования.

На этот аргумент легко можно было бы возразить несколькими способами. Часто говорят, что образованные граждане голосуют более разумно (хотя мне и не известны исследования, подтверждающие это), что выгодно не только им самим, но и их ближним. Или, может быть, неграмотные, в силу своей неграмотности, не осознают о возможностях, которые дает нам жизнь, и потому совершают выбор неразумно, что вполне можно было бы изменить с помощью хорошо продуманной программы обучения грамоте. Или, может быть, люди сознательно остаются неграмотными, поскольку социальные программы защищают их от негативных последствий.

Свои изыскания относительно существования проблемы грамотности господину Бринкли следовало бы начать с вопроса, имеются ли какие-либо доказательства, что эти или другие соображения существенно искажают естественную предрасположенность рынка к нахождению эффективного результата. Если это так, то это дело внерыночных средств. Сейчас вопрос стоит в целом: как узнать, когда эти средства зашли слишком далеко? Как измерить выгоды образования, как измерить издержки по ее обеспечению и как же определить, слишком много или слишком мало грамотности в настоящее время? Это центральный вопрос, и команда Бринкли уклонилась от его рассмотрения. Если эти ребята грамотные, то какой смысл в грамотности?