Чтение онлайн

Но нет, Марина предпочитала одеваться ярко, тёмно-синий строгий термошубок определённо был не в её стиле, к тому же, одежда явно была мужская. Это мог быть только его куратор из научной контрразведки, который просил называть его по позывному Ясень.

Хозяин дома уточнил:

— Арина, у нас гость?

— Да, Макс, твой знакомый не представился, — ответила домашняя утилитарная система, — но у него есть мастер-ключ к дому. Сейчас он пьёт чай в гостиной. Что-то не так? Я слышу тревогу в голосе.

— Нет, всё нормально, — пристроив термогрейку на свободный слот, ответил Максим Андреевич, — просто неожиданно. Сообрази-ка мне тоже чаю.

— Конечно, а гость-хуже-татарина останется на ужин?

— Вот сейчас и узнаем, кстати, шутку оценил, — учёный всегда поощрял неформальные вставки в диалоге техина.

— Я тоже оценил шутку, — в прихожей появился незнакомец, — ведь я на одну восьмую татарин.

Это был мужчина в годах, среднего роста и среднего телосложения, если присмотреться, то всё в нём было средним, не примечательным, однако сквозь эту серость пробивалась едва уловимая твёрдость, это ощущалось в позе, движениях, выражении лица. В данный момент было важно, что это не Ясень, ученый с трудом вспомнил фразу:

— Вы хотели посмотреть славянский шкаф?

Гость усмехнувшись ответил:

— Нет, я интересуюсь никелированной кроватью с тумбочкой, — ответ был верен.

— Назовите свой код, — хозяин дома следовал процедуре, а когда код был подтвержден протокольным приложением, уточнил, — вас прислал Ясень?

— Не совсем, вернее сказать, это я даю указания руководителям начальников командиров Ясеня, — добродушно ответил гость, — позвольте представиться, Прокоп Волин, — гость протянул руку для пожатия.

Пытаясь осознать возможную иерархию служб безопасности и оценить звание гостя, Максим Андреевич отвлёкся и рассеяно переспросил:

— Прокоп?

— Согласен, редкое имя, — признал гость, — дед был сапёром, в честь него назвали.

— Что-то произошло? — озадачено уточнил хозяин, выпуская руку гостя из твёрдого рукопожатия.

— Что-то всегда происходит, — дипломатично ответил Волин, — давайте побеседуем, очень кстати, у вас нашёлся неплохой чай.

Всё началось на конференции физиков в Триесте, хотя, нет, всё началось раньше, со знаменитого доклада Йоргена Курца в Марселе.

Когда мир узнал о фогелях, многое переменилось, особенно в физике, фогели открывали дверь в иную физику, физику с ответами, не удивительно, что все последующие исследования были сосредоточены на «поющих атомах». Однако начальная эйфория постепенно сменилась пессимизмом, фуги были слишком сложны для понимания, годы исследований по всему миру не позволили продвинутся сколько-нибудь значимо. Научный прогресс застопорился, все талантливые учёные потеряли интерес к иным исследованиям, день ото дня посылая запросы к монадам, которые охотно делились информацией, просто лавиной данных, сложность которых была не по зубам ни людям, ни самым передовым системам сбора и анализа больших данных. Почти целое десятилетие не было сделано заметных открытий в области физики, не только той, что касалась фогелей, а всей науки в целом, таков итог, когда почти весь научный мир погнался за стаей неуловимых «птичек».

Всегда подозрительные политики трактовали это по своему, они предположили, что исследования в других странах продвигаются более результативно, открытия есть, но они насколько значимы, что ими не спешат делиться, куя в тайных лабораториях новое сверхоружие. Научный шпионаж получил невиданный размах, каждого учёного многократно проверяли на лояльность, в каждом студенте подозревали иностранного агента. Опасаясь раскрыть свою слабость в научном прогрессе, политики допускали слив информации о мнимых успехах своих стран в исследовании монад, это ещё больше подстёгивало усердие конкурентов и давало новую почву для взаимных подозрений.

В такой обстановке научные конференции всё больше напоминали шпионские рауты с участием учёных. Девятнадцать лет назад, на конференции в Триесте, перспективному учёному Графитову позволили сделать доклад об эффективной генерации изолированного мононуклонного фогеля. Служба научной контрразведки изрядно кастрировала его работу, но оставила достаточно материала, чтобы связно изложить часть идей. По пути на конференцию Максим был горд собою, полагая, что значимость его работы важнее конспирации. Однако, по мере доклада и общения с коллегами из разных стран, учёный быстро осознал, почему ему разрешили рассказать о своей работе. По мнению аналитиков разведки, схожие результаты уже были достигнуты в других странах, ничего нового доклад не раскроет, но создаст видимость приоритета России в этих исследованиях.

Молодой амбициозный учёный был подавлен своим прозрением, поэтому во время неформального вечера на закрытии конференции, он пытался доказать значимость свой работы, в итоге выложил коллегам намного больше, чем ему было позволено. Слово за слово, среди физиков развернулась бурная дискуссия, учёные были опьянены возможностью обсуждать проблемы своей науки открыто, здесь стоит упомянуть об окрыляющем действии местного проссеко, но оно скорее служило катализатором открытости, чем её причиной. Та часть участников вечера, которая должна была следить за настоящими учёными, пыталась свернуть обсуждение, урезонить подопечных, но безуспешно — гостеприимный Триест в эту ночь услышал немало тайн и государственных секретов.

Когда Графитов вернулся в Москву, его собирались уволить и отстранить от научной работы, но среди физиков он приобрёл авторитет учёного, для которого наука важнее карьеры, весь научный мир приготовился к показательным репрессиям к зачинщику знаменитого «Триестского чаепития». Вопрос обсуждался на самом высшем уровне, Москва решила, что расправа над «свободным учёным» плохо скажется на государственном имидже, поэтому с Максимом обошлись предельно мягко: отправили в Новосибирск и даже выделили небольшое финансирование, естественно об экспериментальной работе можно было забыть — доступ к фогельным станциям и монадным генераторам ему был закрыт, поэтому с того момента он стал чистым теоретиком.

Коллеги в меру сил поддерживали опального учёного, в холодном Новосибирске его приняли тепло, оборудовали лабораторию и выделили солидную квоту в вычислительном центре. Всеобщее внимание и поддержка оказали мощное давление на Максима, он стал символом «сильного учёного» способного противостоять трудностям, новоявленному кумиру с огромным трудом удавалось соответствовать ожиданиям, ведь приходилось осваивать новую часть науки.

Область физики, изучающая цифровые последовательности фуг, получила название дискретная физика. Чтобы заниматься такой физикой не нужно проводить дорогостоящие эксперименты, не требуется обладать ценным оборудованием, достаточно иметь доступ к библиотекам фуг, по сути это скорее математика, чем физика. Фуги стали новым смыслом жизни Графитова — волны чисел в безбрежном океане значений, словно музыка, последовательности часто повторялись, в прямом и обратном направлении, мутировали друг в друга, напластовывались, заполняя бесконечные терабайты данных. Первые достижения учёного на новом поприще были незначительны, он предложил новый способ архивации фуг, основанный на их типовой структуре, статью приняли благосклонно, как и последующие.

Постепенно Графитова захватила идея популярная в китайских научных кругах, многие восточные коллеги склонялись к мысли, будто фуги хорошо описываются в терминах теории графов. Огромные листы распечаток сложных ветвящихся графов заполняли лабораторию исследователя, за ними уже не было видно стен, а эскиз со сравнительно небольшим графом даже скрывал за собою дверь, гости лаборатории часто не могли сходу найти выход из неё.

Узлы связанные рёбрами постоянно были в мыслях учёного, даже когда он отдыхал.