Чтение онлайн

Но первым, кого она увидала, был Гаузнер, склонившийся над нею в больничной палате, - с черными кругами под глазами, заросший щетиной, сильно постаревший. Он тогда погладил ее по щеке, вздохнул и сказал: <Никому из нас не дано уйти от своей судьбы, девочка; смертью, как и жизнью, распоряжаемся не мы, а наш рок, и поступать можно только так, как велит судьба; ее нельзя обмануть>.

– Плохо себя чувствуете?
– спросил Блас.
– Устали с дороги?

– Нет-нет, - ответила Криста.
– Просто я думаю, о чем бы вас попросить... Мне очень многое рассказали о Севилье, я должна посмотреть фабрику, где работала Кармен, католическую академию, она вроде бы связана с экспедицией Колумба, арабские улочки, архитектуру семнадцатого века, особенно в старом городе, библиотеку и еще десяток мест, я даже забыла их названия...

– Напомним, - ответил Блас.
– С чего бы хотели начать?

– Мне все равно. Вы же мой гид.

– Я бы начал с того, с чего хотят начать все мужчины, - усмехнулся он и поднял бокал.
– За ваш приезд в Севилью.

– Спасибо, - ответила она и сделала маленький глоток тяжелого, черно-красного вина.

– Специального интереса у вас нет?

Криста не поняла, удивилась:

– То есть?

– Ну, какие-нибудь фирмы, занятные люди, университет...

– Нет-нет, меня это совершенно не интересует.

– Как устроились?

– Вполне сносно.

– В отеле?

– Да.

– Как называется?

– <Мадрид>.

– Это сарай, а не отель. Лучше вам переселиться в ателье моего друга Витторио. Он сейчас пишет в Малаге, прекрасная мансарда, есть телефон, старый район, там вам будет приятнее.

– Нет-нет, спасибо. Я уже сказала в Мадриде, где поселилась. Туда могут звонить.

– Нет ничего проще оставить портье ваш новый номер, - заметил Блас. Впрочем, как знаете. Дело гида - предлагать, возможность гостей отказываться от предложений...

– Когда мы должны быть в <Лас пачолас>?

– Это зависит от вас.

– Нет, это зависит от начала концерта, который там дают фламенко.

– О, это будет ночью.

– Тогда у меня есть время принять душ?

– Конечно.

– Я могу не переодеваться?

Он посмотрел на нее, ничего не ответил, пожал плечами - они у него были крепкие, налитые, но все равно в них угадывалась женственность, слишком покатые; у Пола они сухие и квадратные, словно рубленные топором, и глаза у него очень холодные, хотя жгуче-черные; они у него теплеют только перед сном, а еще, когда он смотрит на меня ранним утром... А у этого глаза тают, как топленое масло. И ладони, наверное, потные.

– Едем?
– спросил Блас.
– Или хотите еще вина?

– Лучше потом.

– Как знаете, - ответил Блас, положил на серый мрамор столика купюру, крикнул старику, стоявшему за баром, чтобы сдачу он оставил себе, и, пропустив Кристу перед собой, вышел на улицу.

– А у вас жарко, - сказала она.
– Странно, ноябрь - и такая жара.

– Это задул ветер из Африки. Очень опасный ветер.

– Почему?

– В Вене его называют <фен>... Если муж убивает жену в пору, когда дует фен, ему смягчают наказание. Шоферов, совершивших катастрофу, вообще освобождают от наказания. Этот ветер очень действует на психику... Наши женщины сразу же беременеют в пору фена, он будит желания...

– Хорошо знаете Вену?

– Нет. Просто люблю читать. Вообще-то испанцы предпочитают слушать... У нас все невероятно обожают внимать рассказчикам, а вот я какой-то дурной испанец, обожаю читать, наверное, оттого, что никому не верю, только себе.

Он как-то артистически взмахнул рукой, таксист заметил его жест издали, так же артистически и рисково с в а л и л к тротуару, распахнул дверь и произнес невероятно длинную фразу.

– Садитесь, - сказал Блас, пропуская Кристину первой.

– А что вам сказал шофер?
– спросила она.

– Вы очень подозрительны, - заметил Блас, тесно придвинувшись к ней.

– Скорее любопытна.

– Подозрительны, не спорьте, я чувствую женщин, - сказал Блас, и по тому, как он это сказал, Криста сразу же поняла, что он совершенно не чувствует женщин; уметь с ними спать еще совсем не значит чувствовать их. Мужчины наивно полагают, что чем неистовей они любят женщину в постели, чем более они властны с ней, тем сильнее она к ним привязывается, становясь кошкой, дворовой сучонкой или курицей, смиренно семенящей за дурнем с гребешком. Бедные мужчины, они совершенно забывают о любви лебедей или тигров! Что делать, не все они любят читать, то есть прикасаться к первоисточнику знания; большинство, этот Блас прав, предпочитают слушать рассказчиков, а те повторяют то, что им рассказывали старшие друзья, а ведь любой рассказ - это искажение представлений... Никогда еще необходимость в обыкновенной нежности не была столь потребна женщине, как в этот жестокий век. Физиология превалирует, лишь если женщина совершенно лишена интеллекта, тогда ее чувства ближе к животному, чем к человеку. И еще такие женщины лишены фантазии, той спасительной ипостаси человеческого духа, которая только и может гарантировать счастье подле мужчины в два раза старшего, и, наоборот, обречь на мучения рядом с молодым атлетом...

...Она всегда помнила лицо старого англичанина, к которому ее подвел Гаузнер; через него она должна была познакомиться с Грегори Уорком, американским дипломатом, работавшим в Лиссабоне, - немцы дали слово, что отец придет домой сразу же после того, как она подружится с Уорком, тот жил в Португалии один, без семьи, очень тосковал.

Англичанин утащил ее в номер, прервав ужин; раздевал трясущимися руками, сопел, шаркал ногами, в кровати был похож более на борца, чем на любовника, ей было плохо с ним, она всегда помнила Ганса, он научил ее быть женщиной, она совершенно теряла разум, когда он целовал ее левое плечо и тоненькую косточку ключицы.

– Не надо так сильно, - попросила она англичанина, - на меня это не действует, моя эрогенная зона вот тут, - она тронула свое плечо.

Англичанина тогда перекосило от ярости, он ударил ее по щеке, сказал, что она паршивая проститутка, и ушел из отеля. К Грегори Уорку ей пришлось идти самой, она делала все, что могла, но в кровать его уложить не сумела, а ведь от этого зависела жизнь папы, только от этого и ни от чего иного, так сказал Гаузнер, дав ей клятву офицера сделать для отца все после того, как она, в свою очередь, выполнит то, что ей было поручено.

– Хотите курить?
– спросил Блас.

– Спасибо. Я курю, только когда пью. Шофер сказал что-то неприличное? Отчего вы не перевели мне его тираду?

– Я думал, вы забыли об этом... Вы как-то странно проваливаетесь в себя... Я думал, вас это больше не интересует... Нет, шофер не сказал ничего неприличного... Просто он из Пасальи, это такой район в горах по направлению к Херес-де-ля-Фронтера, там мужчины очень велеречивы, вместо <пойдемте> они говорят: <не сочли бы вы возможным выделить из своего драгоценного времени хотя бы минуту и, если, конечно же, это никак не обременит вас, пойти вместе со мною, вашим покорнейшим слугой>. Вот он и сказал: <Я готов предоставить мою машину в распоряжение сеньора, чтобы он мог удовлетворить все желания очаровательной сеньоры>. Проще говоря, <такси свободно>.

– Какая прелесть, - улыбнулась Криста, подумав при этом, отчего же она не услыхала в этой длиннющей фразе, произнесенной шофером, единственного испанского слова, которое выучила в совершенстве, <сеньора>.

...В отеле Блас спросил:

– Мне подождать вас в холле? Или можно подняться в номер?

– Нет уж, - ответила она.
– Пожалуйста, подождите здесь, я вернусь очень быстро.

Она поднялась к себе, разделась, вошла в крохотную ванну, пустила душ; горячей воды не было; какая ледяная, подумала она, ведь на улице такая жара; наверное, у них еще работают арабские водопроводы; очень странно, ушла культура, поумирали поколения, а творение рук человеческих живо по сию пору.