Чтение онлайн

– Сколько мыслей записываете ежедневно в вашу книжечку?
– спросила Криста.

– Ежедневно?
– Блас усмехнулся.
– Мне нужна искра... Мысли рождаются не просто после возлияний, но когда встречаешь людей, которые зажигают... Вы меня зажигаете... А таких встречаешь раз в год... Это - понт... Видите, как меня потянуло на саморазоблачение? Бойтесь, это безотказный прием саморазоблачение мужчины... Ведь женщина существо жалостливое, а несчастных принято жалеть.

– Бедненький... Ну, а что же с вами потом случилось? Почему запретили выступать в прессе?

– Я же говорил: я позволил себе роскошь обидеться на власть. А этого нельзя делать. Мальчишкой я сражался в войсках генералиссимуса, делал это без особого страха, поверьте. Нет, не потому, что я какой-то герой, отнюдь... Мама погибла в бомбежке, отец, кадровый офицер, пал в первые дни битвы, я остался один. Мы начинаем относиться к себе серьезно в том случае, если знаем себе цену и имеем, что сказать другим. Не все рождаются Моцартами, некоторые ими становятся. Когда битва кончилась, я ушел в журналистику, мотался по стране и видел, что кресты и регалии получают не те, кто сражался на поле брани, а люди с деньгами, вернувшиеся в страну после победы Франко из Англии, Африки и Аргентины. Мы, борцы, оказались обойденными. Мальчишка, я, конечно, мечтал получить свой крест за заслуги и медаль за храбрость. А - не получил. И сказал в компании, что справедливость невозможна в этой стране: <Один балаган сменяется другим, а оркестр на эстраде пиликает ту же пошлую мелодию, какая звучала испокон веков>. А поскольку в Испании победил фашизм, любое слово, отличное от тех, какими предписано обмениваться друг с другом, немедленно делается известным полиции. Нет, меня не арестовали, просто отправили из Мадрида в Севилью... А ничто так не страшно - в условиях авторитарного режима, - как провинция, в которой царит такое бесправие, что и представить невозможно. Причем наше бесправие особое, мы ж много взяли у мавританцев, сколько веков жили с ними бок о бок?! Мне, конечно же, сказали, что еще не все потеряно и я могу исправиться... Знаете, у Франко есть такое выражение: <исправиться>. Не слыхали?

Криста покачала головой, сделала еще один глоток вина, закурила.

– О, это свидетельство доброты генералиссимуса, - продолжал Блас. Человек, прошедший войну, но позволивший себе обидеться, все-таки имеет право на исправление. Как мальчишка, который съел кусок рождественской индейки без разрешения бабушки. Надо быть паинькой, стирать свои носки, не бегать по дому, следить за поведением братьев, и тогда тебя простят, как же иначе, ведь ты исправился. Ну, я и начал исправляться, писать восторженные статьи о том, как местная фаланга делает все, чтобы поднять Андалусию к процветанию, как военный губернатор сеньор дон Рафаэль Родригес-Пелайа не спит и не ест, прямо сохнет, думая о рабочих Севильи и виноделах Хереса, а ведь он и ел и пил, да еще получал миллионные взятки от денежных тузов... И я знал об этом... Вы понимаете меня? Я знал. Но я зажмурился, заткнул уши ватой и сочинял легенды о праведниках, обманывая самого себя тем, что бесы будут читать мои публикации - а они читали, потому что без их визы ничто не имеет права быть напечатанным, - и станут следовать тому образу, который я создаю, они ж умные люди, убеждал я себя, у них есть дети, о них-то нельзя не думать! Что может быть страшнее, чем месть народа, задавленного тупыми владыками, их же детям?! А ведь идет к этому, вы мне верьте, я знаю свой народ! Я врал себе, понимаете? Я не понимаю, зачем я так отвратительно себе врал... Разъедало честолюбие? Всерьез полагал, что они хоть когда-нибудь смогут забыть то, что я брякнул в Мадриде? В условиях режима, какой царит у нас, оступившийся лишен права на возвращение вверх, в ту касту, членом которой он был... Когда они начали раздавать с л о н о в в очередной раз, награждая крестами и должностями, я, понятно, снова оказался обойденным. Тогда меня понесло в открытую... После этого пригрозили трибуналом... Вот я и начал записывать мысли, - он положил свою ладонь на сердце, там во внутреннем кармане пиджака лежала его плоская книжечка, - для нового фолианта. Я ведь теперь могу не думать о хлебе насущном - я ушел из журналистики... Теперь фирмы платят мне за то, что я обладаю связями и знаю половину Испании... Очень удобно... Я перестал мечтать о кресте и медали за мужество... Все перегорело... А вот Мигель, - он кивнул на высокого мужчину, говорившего о чем-то с пьяными американцами, что сидели возле темной сцены, - все еще мечтает о признании. Он ненавидел красных, рьяно служил дедушке, а ему все равно не дали бляхи. Вот он и обрушился в лагерь неблагонадежных... Хотя, мне кажется, в глубине души рассчитывает, как и я раньше, что генералиссимус рано или поздно вспомнит его... Мигель воевал рядом с ним, начиная с Бургоса... Он, видимо, мечтает, что Франко пожурит его, пожурит, а потом все же прикажет, чтоб его наградили, приблизили и восславили в газетах. Если же этого не произойдет, то он...

Блас резко прервал себя, полез за сигаретами.

– Почему вы не договорили?
– удивилась Криста.

– Потому что слишком разговорился...

– Я не донесу. Да меня и не поймут, окажись я осведомителем...

– На Пуэрта-дель-Соль много хороших переводчиков с английским и немецким языком... Гестапо учило наших полицейских... Пошли в <Альамбру>, а? Там интересная программа.

– Знаете, я устала...

– Как хотите, только в <Альамбре> очень интересно... Смотрите, не пришлось бы потом жалеть. Я не стану увлекать вас, я понял, что это безнадежно. Просто мне очень хорошо рядом с вами, вы - добрая...

– Какая я добрая?
– вздохнула Криста.
– Никакая я недобрая, просто...

– Что?
– спросил Блас.
– Почему теперь вы не договариваете?

– Расхотелось... Что-то я отрезвела с вами, честное слово...

– В <Альамбре> выпьем. Там продают настоящие шотландские виски. Любите?

– Терпеть не могу, жженым хлебом пахнет...

– Придумаем, что пить. Пошли.

...Кристе казалось, что, когда они выйдут из <Лас пачолас>, будет тихо, пусто, затаенно, прохладно, однако народу было полным-полно; шум, улицы ярко освещены, звучала музыка, и это было правдой, а не тем ощущением музыки, которое не покидает человека после того, как он несколько часов кряду слышал песни фламенко, исполненные терпкой полынной горечи.

– Сколько же сейчас времени?
– спросила Криста.

– Половина второго.

– А почему люди не спят? Сегодня праздник?

– Нет, почему... У нас никогда не ложатся спать раньше трех.

Криста усмехнулась:

– Что же испанцы жалуются на нищету? Всегда будете бедными, если ложитесь спать в три утра.

...В темном провале подъезда она услышала жалобное мяуканье, попросила Бласа зажечь спичку, присела на корточки и увидела котенка. Он был черно-рыжим, с огромными зелеными глазами и пищал так жалобно, что она просто не могла оставить его здесь, взяла в руки, прижала к себе, котенок сразу замолчал, и через несколько секунд тоскливый писк сменился громким, умиротворенным мурлыканьем.

– Бедненький, - сказала Криста шепотом, - он же совсем маленький. Можно я возьму его?

– В <Альамбру>?
– Блас несколько удивился.
– В ночной бар?

– Нельзя?

– Нет, там можно все... Я вас потому туда и веду... Очень хочется взять котенка?

– Нельзя же его здесь оставлять, он погибнет.

– Все равно в <Альамбре> бросите.

– Я его заберу в Мадрид.

– В автобус не пустят.

– Почему?

– Потому что у нас запрещено то, что кажется отклонением от нормы... Запрещать-то всегда легче, чем разрешать.

– Зачем вы нападаете на все, что здесь существует?

– Далеко не на все... А нападаю оттого, что очень люблю свою страну. И мне за нее больно...

– Не преувеличиваете? Смотрите, люди смеются, поют, гуляют. Как на празднике. Я никогда и нигде не видела, чтобы ночные улицы были такими веселыми. А вы всем недовольны. Может, вы действительно слишком обидчивы?

– Конечно, обидчив, - ответил Блас.
– Покажите хотя бы одного необидчивого человека...

– Смотрите на меня, - сказала Криста.
– Я лишена этого чувства.

– Нет, - он покачал головой.
– Я вам не верю.

Криста подышала на голову котенка; он замурлыкал еще громче.

– Вот видишь, цветной, - сказала она ему, - мне не верят...

– А вы и сами себе не верите, - добавил Блас, - я же вижу...

– Не верю так не верю, - легко согласилась Криста, - я не спорю.

– Странная вы какая-то.

– Да? Это хорошо или плохо?

– Странно, - повторил он и крикнул проезжавшему экипажу: - Ойга, пссст!'

_______________

' О й г а, п с с с т!
– слушай, стой! (исп.).

Кучер, разряженный, как матадор, резко остановил лошадь.

– Едем смотреть город, - сказал Блас.
– Любите кататься в экипаже?

– Я еще никогда не каталась.

– Загадывайте желание...

– Это как?
– удивилась она.

– Очень просто. Если у вас случается что-то первый раз в жизни, надо загадать желание, и оно обязательно сбудется. Когда в нашем доме появлялось первое яблоко, мама всегда просила нас загадывать желания...

– Сбывалось?

– Ни разу.

– А что же тогда этот кабальеро нас учит?
– тихо спросила Криста котенка, снова согрев его голову дыханием.

– Я не учу, - ответил Блас.
– Я делюсь с вами тем, что мне открыла мама...

Криста легко коснулась его руки своей:

– Не сердитесь. Может, лучше вы отвезете нас в отель?

– Нас?
– переспросил он.
– Мы можем поехать ко мне.

– Нас, - она улыбнулась, кивнув на котенка, устроившегося у нее на груди.