Чтение онлайн

слишком много думать и отклоняться от единственного верного

национального сознания, которое не терпит никаких <фокусов>: <одна

мысль, одно слово, один поступок!> А уж потом придет мессия.

Избиения, которым меня подверг Мюллер, были столь ужасающи, что

я был вынужден сочинить много лишнего, повторяя те слова, которые он,

Мюллер, мне диктовал.

На суде я отказался от этих показаний, хотя он посетил меня в

камере и сказал, что если я посмею хоть что-то сказать о наших

<собеседованиях>, то мне головы не сносить.

Естественно, я молчал на суде, не говорил ни слова о тех

издевательствах, которым он меня подвергал.

Техов и я были приговорены к пятнадцати годам каторги, но через

четыре года мы были освобождены, Техов поступил на юридический

факультет университета, стал адвокатом, я же начал работать в

киноиндустрии. После победы Гитлера директор кинофабрики вызвал меня

и сказал, что я должен уйти, поскольку моя фамилия несет на себе

отпечаток еврейства.

Я, немец, самый настоящий немец, отправился к Геббельсу и

сказал, что, если бы мы знали про подобное свинство, мы бы никогда не

стали убивать Ратенау. Геббельс успокоил меня, позволил мне сделать

свое имя фамилией, я работал как <господин Эрвин>, а с переводом

Мюллера в Берлин, опасаясь его мести, - он должен был уничтожить

меня, как свидетеля, поскольку в нашем деле он выступал, словно

красный, против <Стального шлема> и великогерманской идеи, в защиту

еврея Ратенау, - я отправился в Швецию, где представлял интересы

кинопроката третьего рейха.

Эрнст фон Саломон,

Гамбург,

21.05.47 года>.

– Ну и как?
– спросил Штирлиц.
– Можно ли работать с вашими людьми, если они узнают про этот документ?

– Но ведь они про него не узнают...

– Зависит от вас, группенфюрер... Повторяю: вы читаете копии, подлинники будут опубликованы, случись что со мной...

– Допустим, я позволю вам уйти, заключив договор о ненападении, Штирлиц...

– Нет, - ответил тот, - договора о ненападении не будет... Я ведь только начал знакомить вас с нашим досье, группенфюрер.

Мюллер кивнул:

– Во-первых, я не знаю, что вы еще наскребли обо мне, а во-вторых, даже если я и решу отпустить вас, - как это сделать? Мои люди знают, кто вы, каждый ваш шаг подконтролен, как вы уйдете? Вы знали, на что шли, Штирлиц. Вы поставили в трудное, точнее, безвыходное положение не только себя, но и меня...

Разве я могу приказать: <отпустите красного?> Чем я замотивирую такой приказ? Договором о сотрудничестве - куда ни шло, да и то мы должны будем оформить этот договор при свидетелях... При моих свидетелях... В противном случае я бессилен сделать что-либо.

– Утро вечера мудренее, - сказал Штирлиц.
– Будете угощать?

– Отдайте другие материалы.

Штирлиц покачал головой:

– У меня их много, группенфюрер... Давайте играть в тысячу и одну ночь: каждый день - по сказке, это залог моей жизни. К чему торопиться? Я не хочу умирать.

Мюллер вздохнул:

– А кто хочет? Никто не хочет умирать, дорогой Штирлиц... Скажите, вы имели какое-то отношение к той пакостной кампании в американской прессе, которая началась против нашего здешнего братства?

– А как вы думаете?

– Если вы смогли помочь американским левым в этом деле, я поздравляю вас с профессиональным успехом.

– Что ж, я принимаю поздравление... Только я в блоке с американскими правыми, группенфюрер, именно с ними...

– А почему же среди имен немцев, опубликованных в Штатах, нет моего? Почему не требуют моей выдачи?

– Ждут, - ответил Штирлиц.
– Ждут окончания нашего собеседования, группенфюрер.

МАКАЙР, ВИЗНЕР, ЛАКИ (сорок седьмой) __________________________________________________________________________

Шеф стратегической разведки Фрэнк Визнер позвонил Макайру после того, как из Панамы поступило сообщение: ч е т в е р к а от наблюдения оторвалась, люди словно бы растворились в городе; на ноги поставили армейскую контрразведку, представителей ФБР, которые еще сидели в стране, и подключили местных детективов, прошедших стажировку в Штатах. Связь между всеми группами поддерживалась - через штаб корпуса, расквартированного вдоль канала, - постоянно.

Услышав Макайра, его резкий, рубящий голос, Визнер спросил:

– Боб, у вас не найдется десяти минут?

– Я к вашим услугам. Подняться к вам или спустимся в кафе?

– Как угодно... Поднимайтесь ко мне.

Визнер встретил его дружески, отметил, что лицо Макайра бледно, глаза запавшие, без обычного азартного блеска, хотя, как всегда, выбрит до синевы и причесан с обычной тщательностью - пробор ниточный, кажется, что пришел не из своего кабинета, а прямиком от парикмахера; пригласил к маленькому столику, сказал секретарю, чтобы сделали кофе, и спросил:

– Плохо себя чувствуете, Боб?

– Почему?
– тот пожал плечами.
– Три дня назад дул в резиновые шары, емкость легких, как у спортсмена... Давление восемьдесят на сто двадцать... Неприлично здоров, Фрэнк.

– А у меня давление скачет... Как только меняется погода, сразу же ломит в висках... К тому же, в отличие от вас, я пьющий... Знаете, какое страдание, если гулял при хорошей погоде, а проснулся, когда зарядил дождь?! Пять пилюль, как минимум, пять штук... Слушайте, у меня к вам вопрос: кого вы просили опекать в панамской резидентуре? Вы же сегодня ночью отправили туда шифровку, а эти люди исчезли... Какая-нибудь неожиданная комбинация?

Лицо Макайра стало еще более бледным:

– Аллен в курсе этого дела.

– Даллес - Даллесом, - ответил Визнер, - но ведь не он наш директор...

– Это дело начиналось, когда он был одним из шефов ОСС.

– Тогда все в порядке, - Визнер удовлетворенно кивнул.
– Тогда вопросов нет. Просто я подумал, что люди, которыми я интересуюсь и которые так таинственно исчезли в Панаме, не могли не воспользоваться вашим указанием резиденту... Такие шифровки, вроде той, что ушла ночью, дают в экстренных случаях, когда дело горит...