Чтение онлайн

– Он приходил ко мне не раз...

– Нет, я говорю про тот день, это было в октябре, когда ты был очень грустный, много пил накануне и утром пил, а потом к тебе заглянул Базилио, и вы долго о чем-то говорили, а потом я пошла к Эстер, а дверь у тебя не была прикрыта так плотно, как обычно, и я услыхала, что ты говорил не по-немецки и не на кастильяно... Это был язык, очень похожий на русский, я слышала, как говорили русские футболисты, когда они приезжали к нам перед войной...

Тогда отозвали Гришу Сыроежкина и Антонова-Овсеенко, сразу же вспомнил Штирлиц, это был страшный день, потому что, если говорят плохое про тех, кого не знал лично, - одно дело, но когда трагедия случается с теми, кто был тебе как брат, тогда - б е д а; нет, я не говорил по-русски, это Базилио произнес фразу из Фадеева: <Надо жить и продолжать выполнять свои обязанности>; он не сдержался, дорогой Васенька, милый мой Базилио, жив ли он?

– Может быть, - ответил Штирлиц.
– Базилио - странный человек, я очень его люблю, он знает много языков и привык цитировать подлинники, может быть, он говорил по-русски, не помню...

– Ты позвал меня сюда, чтобы я сделала для тебя что-то?

Будет ужасно и бесчестно, если я отвечу ей, что не для меня, а для всех, чтобы люди больше не знали горя и войн; на ее месте я бы попросил меня уйти; то, что разрешено двоим, - а им разрешено все, если они любят друг друга и им нежно вместе, - не позволено никому другому, включение чего бы то ни было другого, пусть даже всего человечества, кощунственно, речь обязана идти о ней и обо мне - и ни о ком другом.

– Да, зелененькая, - прошептал он, - да, ящерка, да, нежность, я позвал, чтобы ты помогла мне.

Она прижалась к нему, обняв своими тонкими руками за шею, долго целовала его плечо, грудь, ухо, а после замерла и тихо-тихо шепнула:

– Спасибо...

– За что?

– Так... За тебя...

– И тебе спасибо.

– За меня?
– она улыбнулась в темноте, и он сразу же ощутил эту ее улыбку, озаренную грустью и нежностью.

– Да.

– Что нужно сделать?

– Потом. У нас еще есть время.

– Я должна уехать?

– Да.

– Но потом я к тебе вернусь?

– Да.

– И смогу остаться рядом?

– Не знаю. Это зависит от того, как ты съездишь.

– А как быть с катанием на лыжах и поездкой на рыбалку в чилийский Пуэрто-Монт?

Он спросил:

– Ты сразу поняла, что туристский проспект пришел от меня?

– Нет.

– Почему?

– Женщины - тугодумки. Я не могла представить, что ты переехал сюда и начал <бузинес>.

– А как же ты догадалась?

– Сказать правду? Или чуть-чуть прикрасить?

– Скажи правду.

– Только сначала ответь: у тебя был кто-нибудь после того как ты уехал от меня?

– Нет.

– Закури, ты же хочешь закурить...

– Да, я закурю.

– Почему ты не спрашиваешь, был ли кто-нибудь у меня?

– Я не имею права на такой вопрос.

– Почему? Я имею право, а ты нет?

– Просто... Это трудно объяснить... Словом, я считаю, что каждый человек должен жить по законам собственной совести... Сколько миллионов людей спят в одной постели, но принадлежат не тому, с кем обвенчаны, а мечте, тому, кто грезится... Сколько мужчин любят не ту, что была с ним в церкви, а потаскуху, свою первую девку, закрывают глаза, только бы не видеть то лицо, что рядом... Когда на любовь проецируют закон собственности, рождается мразь... Прости, что я так выспренно говорил тебе... Просто я так думаю...

– Эстилиц, ты какой-то невероятный человек... Я не знаю, как тебя принимать... Я принимаю тебя любым... Со всеми, с кем я была, я думала о тебе, только о тебе, но это не была мразь, это было отчаяние... Ко мне стал наведываться мужчина, он влюблен в меня, ты его не знаешь, он инженер, реставрирует здания... Он-то и сказал: <В Аргентине такие же цвета, как на картинах вашего друга>... И тогда я поняла, что рекламный проспект пришел от тебя...

– Погоди, а разве там не было строчек про то, что я тебя жду?

Женщина на мгновение напряглась, быстро поднялась, попросила не зажигать света (только испанка, познавшая близость с мужчиной, все равно страшится света), быстро нашла дорожную сумку, открыла ее, достала конверт, вернулась к Штирлицу и сама включила настольную лампу:

– Вот, это то, что я получила...

Штирлиц ощутил, как напряглось тело; господи, неужели и этот Краймер не случаен здесь, в Барилоче? Неужели мир сошел с ума от игр своих обитателей? Неужели верить нельзя никому, нигде, никогда и ни в чем?

Он сделал несколько глубоких затяжек, прежде чем раскрыл рекламный проспект: глянцевая бумага; виды Барилоче - озеро, трасса, подъемники; стоимость тура; перевернул буклетик, увидел строчку: <Остановитесь в отеле <Анды>, вас там ждут>. Господи, слава богу, не шпион, тот бы запомнил, написал слово в слово: <О н вас ждет>; дурашка, нежность, она решила, что это обычная приписка фирмы...

– Что тут написано?
– спросил Штирлиц, взяв ее палец и ткнув им в рукописную строку.

– Здесь написано, что я буду размещена в отеле <Анды>. Там ждут нашу группу, это понятно каждому...

– Кто тебе переводил английский текст?

– Я купила словарь.

– Дорогой?

– Нет, я нашла у букинистов, маленький, истрепанный, очень дешево.

– Когда ты купила словарь? После того, как твой друг...

– Он не мой друг, Эстилиц. Он влюблен в меня и хочет, чтобы я стала его женой... Смешно: все женщины мечтают стать женой, а я думаю лишь о том, чтобы ты разрешил мне оставаться твоей любовницей... Я не была с ним, Эстилиц, я не могу с ним быть, я не хочу быть ни с кем кроме тебя... Скажи, тебе было бы очень больно, если бы я сказала, что он оставался у меня?

– Я дурной человек, зелененькая... Понимаешь, для меня самое главное - ощущение свободы... Такой уж я, ничего не попишешь... И каждый волен распоряжаться своей свободой так, как ему вздумается... Нет, не верно, я сказал плохо... Каждый должен распоряжаться свободой так, чтобы жилось чисто и честно... Это зависит от того, как понимать свободу... Я понимаю ее как справедливость... Если я не хочу или не могу быть с тобой, ты вольна поступать так, как сочтешь нужным...

– Если не хочешь - да, но если не можешь - тогда я должна ждать, когда придет время... То время, когда ты сможешь.

– Зелененькая, ты мечтаешь о ребенке?

– Я уже пропустила это время, - ответила Клаудиа, и Штирлиц ощутил, как она замерла на какой-то миг.
– Сначала человек принадлежит родителям, потом братьям и сестрам, после любимому, а уж затем детям... Особенно женщина... Ребенок вытесняет из ее жизни все, остается дитя... А ты для меня и отец, и любимый, и ребенок, ты для меня все, Эстилиц...

– Почему? Я же никогда не давал тебе повода, зелененькая...

– И не надо... Ты мужчина... Женщина сама дает себе повод, вам этого не понять, я и сама-то не очень это понимаю... Наверное, мы, испанцы, врожденные мистики, во мне это от мистики, правда... Я придумала тебя для себя... И потом у меня был мужчина, первый. Мужчина... И это было плохо, совсем не так, как я мечтала, было молчание и запах пота, не было нежности, была сила, а сила, если ее демонстрируют, убивает нежность... Не знаю, у меня это так... А в тебе я видела доброту и нежность, хотя знала, какой ты сильный...