Чтение онлайн

Когда стали строить дом и я увидел, что его фундамент всего на 11 футов выше уровня морского льда, это меня слегка встревожило, но потом я снова успокоился, взвесив все условия, допускающие постройку дома на берегу.

Тот факт, что подобный вопрос приходилось обдумывать, дает понятие о моем состоянии, когда вследствие необычных условий невольно во всем сомневаешься.

События подтвердили мои первоначальные предположения, но должен сознаться, что я испытал такое чувство, будто принял на себя ответственность в деле, где ошибка в расчете могла бы иметь роковые последствия.

Только застав дома всех в целости, я понял, как до того беспокоился. При нормальных условиях мне и в голову не пришла мысль, будто станции может угрожать какая-нибудь опасность. После же того как пропали лошади и лед вскрылся у Ледникового языка, я не мог отделаться от опасения, что в воздухе носится беда, что, например, сильный прибой может смыть все со взморья. Мрачные мысли о такой возможности и о последствиях ее неотвязно преследовали меня вопреки основательным доводам, заставившим избрать это место как самое безопасное.

Позднее замерзание моря, ужасающая продолжительность бурь и описанные мною различные ненормальности постепенно утвердили во мне глубокое недоверие к таинственному антарктическому климату. Немудрено, что и воображение мое рисовало всевозможные бедствия, могущие обрушиться на тех, с кем и так я был разлучен.

Наш путь к мысу Эванса был проделан в тех тяжелых условиях, которыми сопровождается поход в сильный ветер и пургу. При сером свете раннего утра все имело неприветливый вид. Платье на нас замерзло. Пальцы, мокрые и холодные, пока мы были в палатке, при упаковке саней обмерзали.

По мере приближения к мысу стали появляться отрадные признаки жизни — то старые следы в снегу, то длинная шелковая нить от метеорологического шара. Когда же мы подошли к скалам мыса и разбросанным близ него многочисленным айсбергам, севшим на мель, то уже больше ничего не видели.

К удивлению моему, крепкий лед простирался и дальше мыса. Мы обогнули мыс и зашли в Северную бухту. Тут мы увидели построенный на Флюгерном холме забор для защиты дома от ветра, а минуту спустя — и весь дом. Он был цел и невредим; море, очевидно, его не тронуло. Я с облегчением вздохнул.

Мы наблюдали за двумя работавшими поблизости конюшни фигурами — увидят ли нас? Минуты через две они увидели и побежали в дом сообщить о нашем прибытии. Три минуты спустя все девять обитателей (Симпсон, Нельсон, Дэй, Понтинг, Лэшли, Клиссолд, Хупер, Антон и Дмитрий) с радостными криками выбежали к нам на лед. Они нас закидали вопросами, а мы их. Потребовалось не больше одной минуты для того, чтобы узнать важнейшие события из мирной жизни на станции со дня нашего ухода. Такими событиями можно, пожалуй, назвать гибель собаки и лошади. Лошадь эта, прозванная Хаккеншмитом, имела подлую привычку лягать подходивших к ней и передними и задними ногами. Она была явно другой породы, чем остальные, — красивее и стройнее, с признаком арабской крови. Причину смерти Нельсон не смог установить ни при жизни по симптомам болезни, ни при вскрытии после смерти. Несмотря на лучший корм и на заботливейший уход, она стала постепенно хиреть и слабеть и, наконец, не могла стоять от слабости. Ничего не оставалось, как прикончить ее. Антон уверяет, что она умерла просто из подлости, чтобы нам «насолить». Хотя это и серьезная потеря, но, как я теперь припоминаю, у меня и раньше имелись сомнения в том, что эта лошадь будет нам полезна. Я уже тогда предполагал, что она окажется источником неприятностей для нас. С ней все время было очень трудно справляться из-за ее скверного нрава и норовистости. Я предвидел, что нам с ней трудно придется, особенно в начале похода, в который ее бы взяли. Эти соображения несколько смягчили неприятное известие о ее гибели. Собаку я оставил очень больной, поэтому известие о ее смерти не было для меня неожиданностью.

Других печальных происшествий не было в маленьком запасе ожидавших меня новостей. Внутреннее устройство дома оказалось в высшей степени удовлетворительным, научные наблюдения шли своим неизменным чередом. После нашего примитивного житья на мысе Армитедж жизнь в этом теплом, сухом доме казалась верхом роскоши. Сам дом внутри был для нас дворцом: простор, чудное освещение, всякие удобства! Приятно было есть, как едят цивилизованные люди, взять ванну в первый раз после трех месяцев, приятно чувствовать на себе чистое, сухое белье и платье. Такие мимолетные часы полного физического благополучия (мимолетные потому, что привычка скоро притупляет чувство удовольствия) навсегда остаются в памяти каждого полярного путешественника по резкому контрасту с перенесенными лишениями.

Немного часов или даже минут пробыл я в доме, как меня уже потащили подробно осматривать все происшедшие в нем за мое отсутствие перемены, которыми вполне законно гордились их инициаторы.

Первым посетил я «метеорологический уголок» Симпсона. Тут взор блуждал по множеству полок, уставленных большим количеством самозаписывающих инструментов, электрических батарей и выключателей. В то же время ухо улавливало тиканье многих часов, тихое жужжание мотора, а иногда трепетную нотку электрического звонка. Все виденное и слышанное давало лишь смутное впечатление той крайней методичности, с которой наблюдаются и записываются ежедневные и ежечасные колебания климатических явлений, но вместе с тем позволяло заглянуть в сложную организацию образцовой метеорологической станции — единственной, с таким совершенством устроенной у полюса. Для того же чтобы вполне уяснить себе цели, поставленные нашим метеорологом, и научную точность, которой он добивался, мне потребовались бы дни, даже месяцы. Постигнувши до некоторой степени эту работу, я написал краткий очерк о ней, который найдет себе место на следующих страницах (см. главу X).

Первое мое впечатление было неясное. Я только понял, что в «Симпсоновом углу» можно с одного взгляда установить, с какой силой дул и дует ветер, насколько колеблется в своих показаниях барометр, какой градус холода показывает термометр. При большей любознательности можно было, далее, осведомиться относительно степени насыщения атмосферы электричеством и о других не менее важных предметах. Возможность обогатиться такими знаниями, не выходя из дома, была весьма заманчива, и способность изучать колебания бури, не подвергая себя ее ярости, доказывала немалую победу духа над плотью.

Темная комната помещается рядом с той стороной скамьи паразитологов, которая граничит с уголком Солнечного Джима, — фраза получилась запутанная.

Точнее, физики проверяют свои инструменты и пишут свои книги на одном конце стола, образующего прямой угол с внешней стеной дома. Другой его конец предоставлен Аткинсону, зоологу и специалисту-паразитологу, который должен писать, сидя спиной к темной камере. Аткинсона еще нет, поэтому угол его не оборудован. Дальше мое внимание обратилось на темную камеру и ее владельца. Никогда фотографическое искусство не имело такого храма в полярных краях, да редко где и в других экспедициях. Такая роскошная лаборатория для проявления негативов оправдывается единственно качеством исполняемой в ней работы, а в настоящем случае присутствием такого художника, как Понтинг. Он спешил показать мне результаты своей работы за летние месяцы, а я между тем обводил взором опрятные полки с подбором камер, большую фарфоровую раковину с автоматически действующим краном, две ацетиленовые горелки с абажурами и все другие приспособления. Тут все поощряло к работе, обеспечивая наилучший успех; а фотографу честь и слава, ибо все ухищрения, им придуманные, исполнены почти исключительно его руками. Тут явно сказывается польза опыта, приобретаемого в путешествиях. Понтингу приходилось работать в примитивных условиях неосвоенных земель, вследствие чего из него вышел человек «на все руки», умеющий управляться со всякого рода орудиями и при любых обстоятельствах.

Так, когда на первой очереди были строительные работы, а рабочих рук не хватало, Понтинг получил только, так сказать, внешнюю скорлупу своей мастерской, с самым скудным сырым материалом для ее оборудования. В очень короткое время появились полки и ванны, были навешены двери, сооружены оконные рамы, и все это, к удивлению присутствующих, было сделано с безукоризненным мастерством. Счастье, что можно было быстро выполнить такую работу, так как мимолетных часов краткого летнего времени нельзя было уделять ни на что, кроме непосредственного фотографирования. Понтинг, по своему темпераменту, не терпел потери времени. В хорошую погоду он почти не спал. Насколько позволяли обстоятельства, он старался не пропустить случая для успешной работы.

Плоды такого трудолюбия Понтинг предъявил мне в виде множества метров кинематографических лент, имевшихся у него в запасе. Еще большее количество их было оставлено им на судне, не говоря о полках, заставленных ящиками с негативами, и о толстом альбоме с отпечатками.

Самым превосходным его качеством, пожалуй, является удивительная способность схватить живописные, эффектные кадры. Поэтому компоновка его снимков необыкновенно хороша. Он каким-то чутьем в точности определяет соотношение переднего плана и перспективы, умело схватывает в кадре элементы живой природы. Искусным применением разных объектов и большей или меньшей выдержкой он подчеркивает тонкие теневые эффекты на снегу и воспроизводит его изумительную прозрачность. Он — художник, влюбленный и свою работу. Душа радуется, когда слушаешь его восторженные рассказы о достигнутых результатах и его планы на будущее.