Чтение онлайн

Наконец, отец перестал таращиться в экран и удосужился посмотреть на Костю.

— Ты голодный? — тем же снисходительным тоном спросил он.

— Нет. Я к вам не есть пришел. На самом деле я хотел у вас кое-что спросить. Очень важное.

— А по телефону нельзя было? — удивилась мама.

— Я пытался, но так и не решился, — упавшим голосом ответил Костя.

По правде говоря, ему и сейчас не хотелось задавать этот вопрос. Вопрос, который, подобно скальпелю хирурга, разрежет сейчас уютную безмятежность этого вечера. Гудение холодильника, звон тарелок, равномерное бормотание телевизора — мгновение спустя все это окажется незначительным.

— Я хотел вас про Женьку спросить.

— Ох, — ответила мама и даже встала из-за стола.

Она задумчиво прошлась по комнате, по-театральному скрестив руки на груди, и остановилась возле окна.

— А что про него говорить-то? — отец был невероятно сконфужен, что за ним водилось редко.

Видно было, что они оба не ожидали подобного вопроса, и оба выглядели виноватыми, будто поучаствовали в каком-то совместном преступлении, и это вообще было странно, потому что Костя не привык, чтобы родители от него что-то скрывали.

— Ты хоть на могилу-то к нему ходишь? — спросила мама со своего места.

— Ты хоть раз-то там был? — задал уточняющий вопрос отец.

Костя почувствовал, что вся кровь от лица отхлынула. Он был готов поклясться, что побледнел, хотя, разумеется, не мог видеть себя со стороны.

— Какая могила?

Мать с отцом переглянулись.

— Он на третьем кладбище похоронен, — сообщил отец.

— Могила прямо в самом начале, если по центральной аллее идти, — добавила мама.

Эта странная мизансцена напомнила Косте дуэт ведущего из эфирной студии и вездесущего репортера, вышедшего на связь из горячей точки.

— Блядь, — выпалил Костя, хотя до того времени никогда не выражался нецензурно при родителях.

У него в отношении родителей было два табу — никогда при них не курить, хотя они, конечно, знали, и никогда не ругаться матом.

— Ты правда ни разу там не был? — продолжала недоумевать мама.

— Правда, — ответил Костя и порывисто поднялся из-за стола.

В его голове все смешалось в одну кучу. Боги, родители, последние оплоты нормальности в этом чокнутом мире — ну вы-то куда, а? Он пришел к ним за утешением, а получил вот что. Они должны были сказать хором, на два голоса, что все в порядке, все живы, никто никогда не умирал, да и вообще смерти нет, что все будет хорошо, очень хорошо и спокойно — вот что они должны были сказать.

— Ты куда? — встревожился отец.

— Не важно, — ответил Костя и пулей вылетел из кухни. Нашарил на крючке свое пальто, обулся, даже не включая свет в прихожей, покрутил против часовой стрелки замок, пнул дверь и выскочил в подъезд. — Закройте за мной! — напоследок рявкнул он в прихожую.

Пока спускался по лестнице, набрал номер городского такси. В Воскресенске-33 не было ни «Яндекс. Такси», ни «Убера». Здесь была местная служба, где работали хамоватые дядьки среднего возраста, которые все как один курили почему-то «Ротманс» и слушали радио «Шансон», лишь изредка перемежая блатные треки какой-нибудь советской попсой. Белый «Рено-Логан» с шашечками приехал на удивление быстро.

— Довезите меня до кладбища, — заранее представляя реакцию водителя, попросил Костя.

— Меньше чем за триста не поеду, — сообщил водитель, — тем более на ночь глядя. Что ты забыл-то на кладбище?

— Традиция у меня такая, — ответил Костя, усаживаясь на переднее пассажирское сиденье. — Триста — значит, триста. Поехали.

Костя, пытаясь по-человечески пристегнуться, очень долго пытался разобраться со съехавшим невесть куда ремнем.

— Ишь ты, дисциплинированный какой, — сказал водитель то ли с сарказмом, то ли с уважением. — Пристегивается.

— Я всегда, — ответил Костя.

Его посетило какое-то внезапное чувство дежавю, будто когда-то был уже похожий, почти слово в слово, разговор, вот только сам Костя, как ни силился, не мог припомнить, откуда это в его голове. А в такси он чуть было не уснул — и музыка негромкая убаюкала, и равномерное бултыхание «елочки», прицепленной к зеркалу заднего вида, и размеренный ход новенькой машины, у которой еще не разболтало подвеску.

Асфальт блестел, точно лакированный: накануне прошел дождь. Ледяной ветер, сердитый и злой, отвешивал размашистые пощечины, холодил шею, так и норовил забраться под воротник, чтобы укусить побольнее. Костя поглубже засунул озябшие руки в карманы пальто — перчатки по глупости он не захватил. Прогулка по вечернему кладбищу не входила в его первоначальные планы, поэтому, как и любая импровизация, добавила немного дискомфорта. Костя шел по центральной аллее, освещенной с обеих сторон мрачными кладбищенскими фонарями, которые, очевидно, немало скорби повидали на своем веку. Высоченные елки, упиравшиеся в небо макушками, безмолвным конвоем охраняли вечный покой огромного городского кладбища — и, судя по тому, как здесь было тихо, охраняли хорошо. Памятники и кресты, еле заметные в тусклом освещении, ограды из железных колышков, где-то венки, где-то цветы — не иначе как Рождество для потустороннего мира, и во всем симметрия, мертвая математическая симметрия, все сплошь из квадратов и вертикальных полос. Только венки добавляли живости — ах, ах, живости на кладбище, какая ирония.

Женькину могилу он нашел сразу — она и в самом деле была на видном месте, практически в начале аллеи. Дорогой гранитный памятник. Не тоскливое овальное фото, как раньше делали, а вполне себе портрет, на котором изображен двадцатилетний еще безбородый Женька с огромными светлыми глазами и удивленно приподнятыми бровями. У него еще здесь прическа была уродливая, по моде нулевых, с нелепой боковой челкой и отросшими волосами на шее.

БАЛАКИРЕВ ЕВГЕНИЙ НИКОЛАЕВИЧ

1985–2007

Высоко в небе светила половинчатая серебристая луна. Ветер раскачивал кроны вековых мохнатых елок. Пахло — ох уж этот скорбный кладбищенский запах — горелой травой и сырым асфальтом. Костя стоял, мерз перед могилой своего друга и все пытался понять, от чего именно его так колошматит: от мысли, что там, под землей, в деревянном ящике лежит Женька, или от мысли, что буквально вчера он с этим самым Женькой, щекастым, бородатым, пил заграничное зеленое пиво, закусывая его роллами, от которых потом весь вечер была отрыжка. Звуки здесь раздавались четко, как вайфай в пятизвездочной гостинице, поэтому Костя еще издалека услышал, как к нему кто-то приближается, и узнал строгий силуэт отца. Отец подошел к могиле и встал рядом с Костей.

— Я тоже на такси приехал, — сообщил отец.

Когда он говорил, изо рта вылетали тоненькие клубы пара, еле заметные в фонарном освещении.

— Причем, скорее всего, я с твоим же таксистом и ехал. То-то он удивился! А вообще я хотел тебя поддержать. Ты как-то очень импульсивно сорвался, и я сразу понял, что эта новость для тебя как ножом по сердцу, хотя я и не понимаю, как ты мог забыть, конечно. Все-таки он почти у нас жил. Ну и помянуть, конечно, надо.

С этими словами отец вытащил из кармана своего пальто запотевшую чекушку водки, а из другого выудил пару пластиковых стаканчиков. Стаканчики он поставил на верхушку памятника, скрутил винтовую крышку и в два приема разлил водку. Костя забрал себе стаканчик и сделал первый глоток, но тут же, как только водка попала в рот, зафыркал и закашлялся — уж до того она оказалась гадкой.

— Фу, блин, — Костю передернуло. — Что это за скипидар?

В отличие от Кости, отец довольно лихо, в один глоток, уничтожил содержимое стакана и даже не поморщился.

— И да, можешь курить. И мне сигарету дай. Надеюсь, у тебя не тонкие? — и хитро так посмотрел — в фонарном свете стекла его очков-хамелеонов подсвечивались синим.

— Дико извиняюсь, — произнес Костя, протягивая отцу пачку «Кента».

Отец скроил недовольную гримасу, увидев, что это все-таки тонкие сигареты.