Чтение онлайн

В Советском Союзе была предпринята попытка построить общество, основанное на абсолютном равенстве. Но так как равенство подразумевает единый закон для всех равных, то добиться хоть какого-то равенства можно было при помощи единственного средства: ограничить мир территорией, на которой уже свершилась революция, и грезить о расширении этого мира – о мировой революции. Также пришлось ограничить (в реальности запретить репрессивными методами) все организации, претендующие на создание инакого закона, – религиозные организации, все партии. Мы не ставим перед собой задачу описать данное явление в целом, это не вместили бы в себя рамки нашей работы.

Описывая определенный аспект формирования определенной ментальности, определенного типа идентичности общества, мы не концентрируемся на том, насколько они происходят из самой идеи, а насколько из особенностей большевизма как радикального марксистского течения, вдохновленного идеей научного экономического детерминизма, возникшего в среде русской интеллигенции и русской ментальности, о которой писал еще Бердяев [66] . В.В. Сильвестров считал, что репрессивный характер социальной реализации радикально понятых идей марксизма является закономерным следствием Марксового переворачивания Гегеля: переноса идеалистической диалектики, разворачивавшей проблематику противоречивости бытия в сфере общения, то есть – в сфере понятия, в социально-материальный план как основу и источник любых метаморфоз в сфере мысли (Сильвестров, 1998). Отсюда получился парадоксальный результат: мысль о первичности экономики по отношению к духу ведет к насилию над экономикой под лозунгом следования ее внутренним диалектическим законам.

Тут же идет речь о том, о чем Ю. Шрейдер писал: «В своё время атеистический гуманизм из двух главных заповедей Христа – о любви к Богу и любви к ближнему – оставил только последнюю, чем открыл прямую дорогу к уничтожению человечности и, в конечном счёте, к уничтожению человечества. Любовь к ближнему в нелюбви к Богу привела к тому, что сам круг ближних стал выбираться под давлением господствующей идеологии, а «дальних» («врагов народа», «классово чуждых», «инородцев», «расово неполноценных») разрешалось уничтожать сколь угодно жестокими средствами, ибо делалось это исключительно ради любви к ближнему» [67] . То есть мы видим, что возможность выбора идентичности в рамках мира сократилась до минимума. Подразумевалось, что человек примет единый закон и всеобщее равенство за счет своей глубокой рефлексии, позволяющей ему понять, что это наилучший путь. Но и это предположение не оказалось верным. Поэтому выбор «Я» – стратегий тоже пришлось ограничить. В результате ранние идеи Маркса, в центре внимания которого стояла проблема отчуждения (которое понималось не только как механизм отделения людей от процесса и результатов их труда, но и как процесс, в котором люди становятся чуждыми миру: «Всякое самоотчуждение [Selbstentfremdung] человека от себя и от природы проявляется в том отношении к другим, отличным от него людям, в которое он ставит самого себя и природу. Вот почему религиозное самоотчуждение с необходимостью проявляется в отношении мирянина к священнослужителю… В практическом действительном мире самоотчуждение может проявляться только через посредство практического действительного отношения к другим людям. ‹…› Таким образом, посредством отчуждения труда человек порождает не только свое отношение к предмету и акту производства как к чуждым и враждебным ему силам, – он порождает также и то отношение, в котором другие люди находятся к его производству и к его продукту, а равно и то отношение, в котором сам он находится к этим другим людям…» [68] ), упоминались все реже, зато широко тиражировалась идея марксизма-ленинизма о решающей роли сознательного меньшинства в социальных преобразованиях. Слова из коммунистического манифеста Маркса-Энгельса: «…Уничтожение этих отношений буржуазия называет упразднением личности и свободы! ‹…› Действительно, речь идет об упразднении буржуазной личности, буржуазной самостоятельности и буржуазной свободы…», [69] – обернулись в Советском Союзе потерей всех личностных свобод. Получилась система, которую мы можем видеть на рисунке 4, – пирамида А. При этом выбор позиции «мы» как раз сохранялся и был жизненно важен. «Мы» – т. е. те, которые равны, но есть же еще иные, те, которые не «мы», не «товарищи» и уж точно не равны. И каждый раз, когда какая-то новая группа людей вокруг тебя оказывается вычеркнута из числа «мы», приходится заново пересматривать решение: а ты-то с кем составляешь свое «мы»? Есть ситуации фактически не выборные, когда из «мы» вычеркивают каких-нибудь незнакомцев, о которых ты лишь условно предполагал, что они включены в «мы», например, каких-то малоизвестных поэтов или прочих изначально «недосвоих». А когда соседа, с которым ты дружишь с детства? Отца? Сына? И выбор был не униполярным, как это может представиться: «враг народа – коммунист»; фактически выбор всегда был сложнее. Например, попытаться отстоять «свойскость» дорогого тебе человека, не выводить его из мы, самому оставаясь с большинством, – к примеру написать письмо товарищу Сталину. Да и само представление о мире, в котором как эллементы более или менее повседневной реальности фигурировали различные разведки, буржуи, троцкисты и прочие силы желающие тебя завербовать, т. е. предлагающее тебе иное, негодное, хоть и соблазнительное «мы», предполагает, что «мы» – то как раз выбирается из крайне многих. Выбрать «мы – шпионы Ватикана», конечно, представляется страшным и аморальным, но теоретически возможным, тогда как представить какой-то иной образ мира, кроме как «нынешний устроенный по социалистическим нормам», «прекрасный мир коммунизма будущего» и «прогнивший мир Запада» просто невозможно.

Рис. 4 Примеры попыток построения утопий в ХХ веке. Пирамида А. утопия строевшаяся на идее равенства. Пирамида В. утопия строевшаяся на идее братства. Пирамида Г. утопия строевшаяся на идее свободы – утопия современого эскописта.

Можно говорить, что выбора такового не было, все было предданным – но нельзя игнорировать необходимость подписывать отречения от родственников, поднимать руку во время общего голосования на собрании, и таких примеров бесконечное количество. Если не отречешься, выберешь не «мы» государства, а «мы» семьи, не поднимешь руку вместе со всеми, то внезапно получишь конструкцию типа «мы – шпионы Ватикана», и, подписывая или не подписывая, голосуя или не голосуя – ты об этом знаешь.

Во многом возникновению описанной выше ситуации способствовал максималистичный, протестный менталитет большевиков, который весьма точно описал И.С. Кон: «Большевизм – не столько идеология, сколько стиль мышления, стержень которого составляет то, что я когда-то назвал подростковым синдромом: всё начинается с нас, всё возможно, всё должно быть сделано сразу, немедленно. В этом смысле многие наши антикоммунисты являются на самом деле стопроцентными большевиками, какими никогда не были трусливые брежневские партаппаратчики» [70] .

Само устройство топографии общественной жизни, например, устройство мест общественного досуга, призывало к всеобщему уравниванию и не признавало индивидуального: «Парк тоталитарного периода, относясь к системе сверхупорядоченных топосов, три основных функции. Первая – создание закрытой и устойчивой массы общего тела, внушение чувства единения с народом; (не как метафоры, но как буквального ощущения чужого тела) радости от карнавального растворения в «мы»‹…› Скученность и многолюдность, исключающие одиночество, когда все видят каждого, когда все уплотнены в единый телесный конгломерат, – основные характеристики Парка» [71] .

Люди, которые не смогли вписаться в эту систему, мгновенно стали изгоями. Но так же появилось множество людей, которые могли, но не желали вписываться, и тут идет речь не об изгойстве, а об эскапизме в его чистом виде. Причем об эскапизме в крайней его форме, так как люди эти ясно понимали, что выпадение из системы почти наверняка означает физическую гибель. Но эскапизм был здесь гораздо более очевиден:

Конец ознакомительного фрагмента.