Чтение онлайн

В своих мемуарах экс-президент СССР довольно прозрачно указывает, что российский президент находился уже в состоянии, мягко говоря, приподнятом.

«Ельцин взял трубку и начал что-то нудить, язык подозрительно заплетался… Я оборвал его: “Утром в понедельник встретимся и будем обо всем разговаривать”».

После этого документ, наконец, был подписан. Ельцин выпил еще и отправился спать: к назначенной вечером пресс-конференции ему надо было успеть прийти в себя…

В понедельник, 9 декабря, Ельцин возвратился в Москву. Горбачев назначил ему встречу в Кремле, но он, вопреки извечной своей пунктуальности – Борис Николаевич и на минуту не опаздывал нигде и никогда – к назначенному часу так и не появился.

Ельцин смертельно боялся, что Горбачев арестует его прямо в Кремле: как когда-то маршал Жуков арестовал маршала Берия.

В своих мемуарах Горбачев пишет, что, дозвонившись до Ельцина – «Ты что, задерживаешься?» – он сразу услышал встречный вопрос в лоб: «Я приеду, но как насчет моей безопасности: гарантирована она или нет?»

Вопрос этот был не праздным. Еще накануне, узнав об истинной причине беловежской охоты , Михаил Сергеевич пришел в страшную ярость и принялся обсуждать с архитектором перестройки Яковлевым возможность ельцинского ареста. Он готов был задержать трех президентов прямо по горячим следам, в Беловежье, доставить в соседний медвытрезвитель, а потом объявить на весь мир: надрались , дескать, до потери пульса, начали дебоширить, и спьяну чуть не распустили Советский Союз.

Однако Яковлев остудил президентский пыл. Он напомнил, что все президенты – и Ельцин в том числе – обладали статусом неприкосновенности. Их не то что арестовать: даже обыскать можно было только с согласия их же, республиканских парламентов. Да и кто, скажите на милость, будет всем этим заниматься, если и милиция, и армия, и Лубянка давно уже вышли из-под горбачевского контроля.

Но отступать без боя Михаил Сергеевич не желал. Хоть и сдал его со всеми потрохами Запад, он продолжал еще трепыхаться .

Вечером 9 декабря, после встречи с Ельциным, Горбачев обнародовал официальное заявление: «Судьба многонационального государства не может быть определена волей руководителей трех республик». Но эти призывы никого уже не трогали.

Напрасно президент распадающейся на глазах державы тешил себя иллюзиями, что другие республики – тот же Казахстан во главе с лучшим другом его Назарбаевым – осудят действия «беловежских» заговорщиков . Увы: все без исключения союзные республики моментально поддержали коллег.

Каждый из вчерашних правоверных коммунистов, членов ЦК и первых секретарей, волею судеб ставших демократическими президентами, в глубине души никогда не любил Москву. Спасская башня была для них чем-то вроде вышки охранника.

Все они были людьми циничными и прагматичными, и поняли сразу же, какие бескрайние возможности открывает для них соглашение. Эта бумага давала им бескровный шанс вырваться из железных объятий старшего брата; обрести истинную, а не бумажную свободу; бесконтрольную, всеобъемлющую власть. Гигантские деньги, наконец.

21 декабря, на встрече национальных лидеров в Алма-Ате, договор о создании СНГ был переутвержден, но уже в расширенном составе: его подписали все 11 республик: отказались только Прибалтика и Грузия (она присоединится к Содружеству позже).Республиканские парламенты документ мгновенно ратифицировали. (В российском Верховном Совете за «Беловежское соглашение» проголосовали почти все, включая и коммунистов.)

Последней надеждой Горбачева оставалась армия: как-никак он являлся еще Верховным главнокомандующим. По свидетельству Шахрая, «после 8 декабря и вплоть до 25-го, когда Горбачев объявил о своей отставке, он обзванивал командующих военными округами, звонил Шапошникову и просил его поддержать. Но все ему отказали».

25 декабря, ровно за 5 дней до очередной годовщины создания СССР, Горбачев вынужден был добровольно уйти в отставку. Конечно, он мог еще упираться, требовать внеочередного созыва союзного парламента. Только что бы это дало?

Как сказал раввин пришедшей к нему за советом молодой невесте: «Нет никакой разницы, ляжешь ты в первую брачную ночь голая или в ночной рубашке: все равно он тебя трахнет».

С отставкой Горбачева – первого и последнего советского президента – могучая, многомиллионная империя рухнула, точно карточный домик.

Ее можно было еще удержать, реанимировать, вернуть к жизни: принять, например, за основу китайскую модель. Но Ельцин жил не завтрашним днем, а сегодняшним. По науке это, кажется, именуется экзистенциализмом. («Ельцин всю свою деятельность строил на минутных политических моментах», – свидетельствует его бывший соратник Михаил Бочаров.)

В его «Записках президента» содержится самое оригинальное объяснение той, проделанной им эвтаназии , которое только можно себе представить.

На страницах своих мемуаров он соглашается с тем, что СССР вполне реально было сохранить.

«Попытаться легально занять место Горбачева. Встать во главе Союза, начав заново его реформу “сверху”… Постепенно, планомерно демонтируя имперскую машину, как это пытался делать Михаил Сергеевич».

И дальше:

«Возможности для этого были. Бороться за всенародные выборы Президента СССР. Сделать российский парламент правопреемником распущенного советского. Склонить Горбачева к передаче мне полномочий для временного исполнения его обязанностей».

Так в чем же дело? Что остановило его?

Ни за что не поверите.

«Этот путь для меня был заказан. Я психологически не мог занять место Горбачева».

Перечитайте этот абзац еще раз. По-моему, то, что пишет Ельцин, – это не из области психологии, а психиатрии.

Получается, он не захотел спасать огромную страну по одной лишь только причине: в силу комплексов своих и амбиций, и в одном поле, мол, с Горбачевым не сяду.

Его сугубо личные заморочки оказались намного важнее миллионов человеческих судеб; национальных, государственных интересов, в конце концов.